Уже по приезду в Афаллию Торнстон начал передавать Аверил письма от Герарда, невесть как пересылаемые так быстро. Спросил, не хочет ли Аверил ответить, предложил записать под её диктовку, однако девушка отказалась.

Сама напишет, чай, грамоте обучена.

Писала, приходя в ужас от собственного почерка — не изящная вязь слов, но забор крупных угловатых букв, — рвала бумагу на мелкие клочки, сжигала остатки в камине и переписывала заново. Едва не плакала от отчаяния, осознав вдруг, как мало умеет, ни писать красиво, ни складно мысли на бумаге излагать. Вслух, оно всё проще произносить, да и не было прежде в окружении её людей, чистотой речи отличавшихся. Шерис ещё могла что помудрее сказать или словечко какое, иноземное будто, ввернуть, а так-то и в деревне, и у матушки Боро все говорили по-простому, без изысков аристократических. Торнстон упомянул, что Герард из знатных, что мать его была самого что ни на есть высокого рода и положения, и, должно быть, смешно Герарду каракули Аверил разбирать. Да и о чём ей писать?

Доехали хорошо, быстро. Правда, это Торнстон уверяет, что быстро для наземного способа передвижения, а Аверил тряска в каретах, пересадки да бесконечная череда постоялых дворов вечностью показалась.

Устроились на месте как должно. Или нет? Не жаловаться же Герарду, что ей совершенно ни к чему личная горничная?

В Афаллии тепло и солнце светит каждый день, а дождь если и случается, то нечасто и тоже тёплый.

Аверил много читает — чтение даётся всяко лучше, привычнее, нежели чистописание. Читает всё подряд, что в библиотеке находит, и надеется, что Герард не будет недоволен её своеволием. Читать интересно и ещё надо время занимать, потому что в доме проклятого, с прислугой и Торнстоном, следящим, чтобы Аверил не занималась ничем, что не положено знатной даме — она ведь вовсе не такая, не неженка и не белоручка, — ей нечего делать.

Наверное, прислуга тайком смеётся над Аверил, пусть бы за глаза ничего не говорит и не смотрит презрительно. Стевия, исполняющая работу камеристки, ровесница Аверил, бойкая и смешливая, много знает и болтает без умолку. Она другая, она — не Аверил, ничего не боится, хочет увидеть мир и смело смотрит в глаза Торнстону, не отводит взгляда, не опускает взор к полу, как сделала бы Аверил на её месте. И Торнстон тоже странно ведёт себя в присутствии Стевии. То молчит, будто разом позабыв все слова, то спорит с нею, точно бессмертному есть резон поединки словесные вести с обычной девушкой низкого рождения, то пытается грубовато осадить, когда замечания Стевии становятся остры, словно осколок стекла, а сам украдкой всё принюхивается к ней, приглядывается. Аверил тоже — да-да, глупость-то какая! — принюхивалась тайком к горничной, но ничего не заметила.

И с самой Аверил неладное что-то творится. Отчим и матушка Боро теперь далеко, нет у них власти над ней, нет законного права распоряжаться ею, живёт она в большом красивом доме, ни в чём не нуждается, может читать, может гулять по саду, только нет отчего-то радости в сердце, лишь тоска да томление неясное, подтачивающее исподволь, будто вода камень. Иногда Аверил не спится по ночам, а иногда снятся такие сны, что хоть ты спать не ложись. Сны воскрешают воспоминания о том, что показывала когда-то матушка Боро, всё то, что довелось видеть Аверил через потайные глазки, но во снах оно происходит с ней и почему-то не вызывает прежнего отвращения. Наоборот, каждое прикосновение поднимает волну жара, тело точно огнём занимается, и по пробуждению ощущения не исчезают сразу, однако тлеют угольками глубоко внутри.

Нет, пожалуй, об этом писать не стоит.

Как и о том, кто ласкает её во снах этих непристойных, волнующих.

Зато можно написать, что Аверил начал чудиться запах и вовсе не от Стевии. Он слабый, едва уловимый, но Аверил чует его по всему дому, во всех его уголках, он следует по пятам, куда бы она ни пошла.

На что он похож, запах этот? Аверил видится солёная горечь слёз, весенняя колючая прохлада, терпкий хвойный аромат, которым наполнялся деревенский дом в преддверии зимнего солнцестояния. И Аверил, как в детстве, надеется, ждёт чего-то, то ли чуда сказочного, то ли гуляний ежегодных, куда её никогда не отпускали. Все веселились, хороводы водили, играли, гадали, а ей только и оставалось, что в окошко смотреть да мечтать однажды присоединиться к другим детям.

Совсем скоро ей исполнится двадцать, хотя написать о том Аверил тоже не решилась. Двадцать и двадцать, какая нынче разница? Она связана и от уз этих всяко не уйти, не скрыться, пусть бы пока и непонятно, что дальше будет.

Лучше читать письма Герарда, чем самой ответные писать. Поначалу послания проклятого были коротки, сплошь вопросы, что да как у Аверил, но постепенно стали длиннее, разрослись, словно розовые кусты без обрезки, подробными рассказами, что у Герарда происходит, мыслями его, на бумаге изложенными, чувствами, что витали, будто тот запах, незримо между строк.

Герарда утомлял и двор княжеский, и люди, денно и нощно держащиеся подле правителя, ищущие выгоду, плетущие паучьи сети интриг. Аверил ощущала недовольство проклятого, усталость и желание оказаться в другом месте за каждой частью о придворной жизни, за каждым упоминанием о партии. Собрат Рейнхарт приезжал с инспекцией и учеником по имени Дрэйк, молодым и заносчивым сверх меры, и письмо, присланное после их отъезда, изобиловало многоточиями, кривыми строками и уже не недовольством, но едва ли не яростью откровенной, сбивающей с ног порывом ветра. Рейнхарт пенял за задержки, отсутствие старания и что партия идёт не должным образом, а Дрэйк вёл себя так, будто бы сам старший и главный, стоящий надо всем братством, выше всех по праву рождения. Аверил показала письмо Торнстону — всё равно не было там ничего личного, лишь гнев бессильный, горчащий полынью, — и тот только головой покачал, заметив, что последнее принятое поколение никуда не годится, аристократ-выскочка да пара уличных проходимцев, позор на некогда славный орден.

Герард обещал показать Аверил мир. Писал, что безопасности ради придётся часто переезжать, не задерживаясь подолгу на одном месте, и Аверил обязательно увидит всё то, о чём прежде лишь читала и о чём не читала. И будет у неё всё, чего ей только ни захочется. Ей не надо бояться, он никогда её не обидит.

Она и не боится уже. Время идёт, ничего страшного не происходит и нынешнее течение жизни, ровное, умиротворяющее, достаток и довольствие рождали робкое ощущение, что ничего не произойдёт и впредь. И можно признаться себе — о, исключительно себе и разве что Гаале в молитве, но больше никому ни словечка, — что порою Аверил даже скучает по Герарду. По улыбке его, по голосу, по рукам, по утренним пробуждениям в его объятиях.