Репортер пытается вспомнить следующий вопрос.

– У нас еще остались те баллоны? – кричит в кухню дядя репортера, чтобы продемонстрировать урок.

Баллоны? – пишет в блокноте репортер.

Его тетя отвечает грохотом по линолеуму – машинка номер три. Она врезается в ножку стула, она лучшая, она выжила.

– «Корвет», – говорит дядя репортера, кивая на машинку, словно это подтверждает его слова.

Прежде чем репортер успевает вспомнить третий вопрос, из-за стойки, отделяющей кухню от жилой комнаты, выскальзывает тетя. Она опирается рукой на стойку, босой ногой задвигает стул под стол, и две красные пластиковые чашки, что стояли на столе, на миг взлетают в воздух, затем становятся на место.

В этот момент замедлившегося времени репортер смотрит на свою тетю. Лицо ее перемазано черным из-за тысяч крошек горелых тостов, и в глазах ее что-то такое, чего репортер определить не может. Если бы это было во время тестирования, когда ты должен дать какой-то ответ. Чтобы тебе хоть немного поверили, он бы написал «тянущийся». Ее глаза «тянулись».

Но ее ноги…

От них репортер не мог отвести взгляда.

Они больше не скользили, на следующем шаге они вцепились в пол. Острыми черными когтями.

Прежде чем он успевает увериться в этом, время снова срывается с места, и она пролетает мимо кофейного столика, вытянувшись в параллель с полом, прижав репортера к груди, и оба они врезаются в дядю репортера, который только и успевает сложить губы в «О», которая и есть строчная «о».

Все трое почти перелетели через койку, когда искра, которую наверняка увидела тетя репортера в черноте духовки, делает свое черное дело, и вся кухня превращается в огненный шар, от которого вылетают все окна в трейлере, сразу гаснет весь свет, и все трое глохнут, прижатые к стене, ощупывая лица друг друга, чтобы понять, все ли в порядке, и если и есть какой-то правильный ответ про вервольфов, то вот эта картина, когда они прямо здесь пытаются найти друг друга.

Каждый когда-то попадает в тюрьму.

Особенно вервольфы.

И даже одна ночь в камере может быть сущим смертным приговором. Поскольку все алкаши, которых заперли с тобой, не могут придумать ничего лучше, как пихать тебя, пытаться спереть твое одеяло и промочить глотку, конечно, это смертный приговор и для них – но и для тебя, поскольку в живых останешься только ты, по колено в кровище и кишках, и твоя грудь будет от всего этого вздыматься и опадать. И среди ночи все равно, стоишь ты на двух или четырех. В любом случае дежурные копы выстраиваются для стрельбы и всаживают в тебя двадцать одну пулю залпом.

Об этом предостерегал меня Даррен. Не Либби. Ее работа всегда была честная, с четким расписанием, иногда даже в униформе или фартуке.

Даррен всегда получал плату наликом.

В тринадцать лет я сидел с ним за столом, помогая разглаживать его десятки или двадцатки, стягивать их резинкой и заталкивать в банки из-под кофе или прятать за плинтус. В некоторые ночи даже чаевые бывали. Типа когда купюру двигают по столу после того, как все сказано и сделано. Глаза Даррена говорили мне – не рассказывай ничего. То есть, делясь со мной, он вовлекал меня в опасность.

Думаю, Либби знала, могла, наверное, слышать этот предательский шорох хлопковой бумаги из гостиной, но тут ведь сам выбираешь, во что ввязаться.

Чего она не знала, так это того, что Даррен учил меня расслаблять жилистые мускулы запястий, как рыба фугу. Ее не было дома, когда Даррен этими дурацкими наручниками из долларового набора сковывал меня у стены гостиной с руками за спиной, чтобы посмотреть, смогу ли я подсунуть палец под пластиковый серебристый зажим. Это был старинный трюк Малыша Билли, судя по словам Даррена. Малыш Билли был первым вервольфом. Он был, вероятно, даже первым, кто сообразил, что можно откусить собственный большой палец, когда приперло, а затем обратиться в волка за углом, молясь, чтобы преображение на сей раз не стоило тебе пальца.

Это была прописная истина. Я впитывал ее с удовольствием.

Тогда мы были в чужой части Техаса, к северу от Далласа, к западу от Дентона. «Бьюик», который был у нас в Нью-Мехико, не смог увезти нас дальше. Бриджпорт казался иной планетой, особенно в буран. Все длинные ветки, которые деревья отрастили за сорок лет, сломались под весом снега, завалились на сломанные заборы, повалив их еще сильнее. Даллас был больше чем в часе езды, за крутым поворотом, и слишком яркий. Декатур был ближе и напрямую, и бакалейные лавки там были дешевле. Поскольку Либби уволили со свалки автомобилей в трех милях по дороге от нас за то, что она не вкуривала, какой руль подойдет какого года грузовику, то теперь она мыла полы в двухэтажном офисном здании на северной стороне Декатура. Она приезжала на работу и обратно на отремонтированном маленьком грузовичке «Датсун» со свалки. Он был окрашен из пульверизатора в ярко-синий цвет лет десять-пятнадцать назад, и на водительской двери было аккуратно написано «14», а на пассажирской – «41».

Кое-какие загадки никогда не разрешить.

Даррен тогда не работал. Из-за правой руки. Она все еще гноилась после того сюрикена, а прошли уже месяцы, я успел справить день рождения. Смотря телевикторины днем, он постоянно зализывал указательный палец, как большой мясистый нарыв, который только распухал, вместо того чтобы сдуться.

– Так поступают вервольфы, – говорил он, когда я пялился на него.

– Что такое танк? – сказал я ему.

Вопрос в телевикторине был про танки.