— Тебе сколько лет? — спросила она.

— Восемнадцати еще нет. А что? — ответил он.

— Я тебе адрес запишу, ты к нам в Калинин приезжай, — сказала Тоня. Она не знала, что сделать для людей.

— Не, — засмеялся парень, — мне некогда, мне в армию скоро идти.

— Дид, у вас пече?

— Пече. А у вас?

Так начиналось утро. Потом в течение дня еще много раз:

— Дид, у вас пече?

— Пече. А у вас?

Дид упал с лестницы, когда лазил на чердак за табачным листом. «Будь он неладен, тот тютюн!» Теперь он весь в гипсе, как в панцире.

Утро начинается с надежды.

— Вот сдынут гипс (у него получается «хыпс»), рехент! — гудит дид.

— Да нет, — степенно отвечает Иван Данилович. Он моложе деда, и он скептик. — Гипс с вас не снимут, рано еще.

— Как рано? — волнуется дид. — Липень на дворе. Я третий мисяц лежу.

Тоне жалко деда, а Ивана Даниловича с его «самолетом» она не любит. У Ивана Даниловича сломано плечо, и он носит свою руку на таком устройстве, которое здесь называют «самолет».

Самый веселый человек в палате — Колька. Так же как Клим, он лежит на вытяжке — сломал ногу. Колька — строитель, упал с лесов, а до этого служил на флоте.

— Да вы не огорчайтесь, дид, — говорит он, — чего это вам гипс (Колька тоже говорит «хыпс») мешает? Зато ж вы в этом гипсе можете вместо дюка у Ришельевской лестницы стоять…

Перед обедом в палату прибегает Петр, его не было с самого утра.

— Во всей Одессе водки нет, — возбужденно сообщает он.

Петр здесь самый здоровый. Его готовят к плановой операции: будут «вынимать» гвоздь из бедра.

— Во! — то ли с восхищением, то ли с завистью говорит дид. — Всю Одессу уже обегал.

— Вы этому Петру не завидуйте, — хохочет Колька. — Его скоро из больницы спишут, как с корабля. Без операции.

— Чего это меня спишут? — обижается Петр.

— Да тебя ж наркоз не возьмет, ты ж весь насквозь проспиртован…

Тоня ночует здесь же, в больнице, у коридорной нянечки, тети Фроси.

— Ты, девка, пойдешь ко мне, — сказала та ей в первый же вечер.

Тоня ничему не удивляется, принимает как должное: люди добры.

— Не все добры, — возражает тетя Фрося сердито, — уши-то не развешивай.

Тоня смеется.

— Да, да, — уверяет тетя Фрося. — Тебе все хаханьки. Ты еще среди чужих людей не жила, а я, брат, нажилась.

— Да вот я с вами-то живу, — смеется Тоня.

— Сравнила! Я не в счет, не обо мне разговор.

Один человек сказал: «Одесса — это нация».

Тоня про это не знает, но чувствует примерно то же: все одинаково добры. Или это здесь воздух такой? Приветливый, теплый воздух…

Когда потом ее спрашивали, была ли она в Одессе, Тоня всегда отвечала: «Нет». Потому что разве это она в Одессе прожила когда-то один месяц своей жизни? Она прожила его в больнице. В областной одесской больнице, во второй хирургии, в четвертой палате.

— Ты сходи погуляй, — говорил ей Клим.

Но ей никуда не хотелось уходить от него.

— Посмотри, что за Ришельевская лестница.

Ей было неинтересно смотреть лестницу без него.

О трехлетнем Славке, оставленном дома со свекровью, думала и волновалась гораздо меньше, чем о Климе. Ничего не было важнее, чем каждую минуту видеть, слышать, знать, что вот он здесь, выздоравливает, смеется и любит, любит ее…

С Климом разошлись, когда Славке было семь лет, он пошел в первый класс. Свекрови уже не было, а то бы злорадствовала: «Вот я говорила — больно любишь его, добром это не кончится».

Ревновала не к тому, что он любит Тоню, а к тому, что Тоня так сильно его любит. «Добром не кончится».

В наборном цехе, где Тоня работает старшим мастером, одиноких и разведенных женщин больше, чем замужних.

— А по мне, так без мужа жить, лучше, — говорит Алевтина. — Полная свобода.

— Куда тебе эта свобода? — насмешливо спрашивает Мария Николаевна.

Разговор происходит в обеденный перерыв, в конторке. Алевтина — линотипистка. Мария Николаевна — верстальщица из старых, кадровых, всю жизнь в типографии, даже на пенсию выйдя, продолжает работать.

Тоня слушает вполуха, эти ежедневные разговоры про мужей надоели.

У Марии Николаевны муж умер в прошлом году. Прожила она с ним всю жизнь.

— Худо ли — бедно, но всю жизнь. Ни о каком разводе и в мыслях не было.

— Да неужели не надоело, всю-то жизнь? — хохочет Алевтина.

Она большая, толстая, черный халат едва сходится на ней. Алевтина уже дважды, как она выражается, «сходила замуж».

— Дважды сходила и вернулась, ну их к лешему!

Тоня завидует Алевтининой веселости, легкости, с какой та живет на свете.