Ну вот и все, теперь можно сдать и забыть. Все, что мог, я написал. А что не мог, то и не напишу никогда. Теперь нужно выйти из аудитории ни на кого не глядя, потому что, как мой взгляд эти надсмотрщики интерпретируют – вообще никому не ведомо. Несмотря на то что все вокруг лицемеры, никого подставлять не хочется. Нужно выйти на улицу, но как-то не хочется. Ничего не хочется после этого экзамена, последнего для Ренаты. Интересно, вспомнит ли девушку хоть кто-нибудь завтра?

Спасатели прилетели поздно. Если бы надзиратели их вызвали сразу, может быть, Рената бы выжила, а так ей повезло. Она теперь свободна от этого лицемерия и лжи. От всего свободна.

Как же я ей завидую! Просто слов нет, чтобы выразить мои чувства!

Впрочем, я, к сожалению, еще жива, поэтому надо возвращаться к экзамену, не думать о возможном фиаско и о том, что со мной за это сделают эти. Надо писать, но и это мне сделать не суждено. С улицы доносится яростный вой сирены гражданской обороны. В Швейцарии гражданская оборона действительно работает и учения проводит, вот только не предупреждали, вроде, об учениях. Может, действительно, летит к нам привет с Востока, чтобы все закончить?

– Оставить все, как есть, на столах! – прокаркал старший из надзирателей. – Вещи не трогать! Быстро в убежище!

Это нарушение, на самом деле, потому что в сумках у нас могут быть нужные лекарства, вода, что-то еще. Им что, мертвых мало? Но возмущаться я не посмела, не приведи Господь напишут что-то в характеристике, мало не покажется, хотя пошла нарочито медленно, чтобы оказаться в хвосте. Надежда на то, что это не учебная тревога, оставалась, конечно.

– Света, тревога все равно учебная, а потом характеристика, понимаешь? – всевидящий Витя нарисовался.

Все он правильно говорит, надзиратели не зря так внимательно наблюдают, надо идти. Мне показалось, или Витя меня страхует? Что ему до меня? Может, хочет… Да нет, не похоже совсем. Страшно хочется верить в нормальное человеческое отношение, да откуда ему здесь взяться среди лицемерных животных? И я такая же, и он, и все…

Как-то многовато в последнее время стало тревог. Учебных, конечно. Наверное, нарабатывают рефлекс. И ночью бывает, и днем тоже, в любой момент может заорать эта сирена. Приходится сломя голову бежать в убежище. Вовсе не потому, что я хочу выжить, а потому что характеристика. Напишут там «халатно относится к правилам», и не будет никакого универа, как ни рыдай.

Лестницы, лестницы, кажущиеся огромными толстые двери школьного убежища. Сюда мы можем поместиться все, вне зависимости от количества – двойное резервирование места в расчете на гостей. И все работает – и генераторы, и насосы, потому что за этим следит руководство города. Так в Швейцарии повелось – больше ста лет уже убежища в каждом доме. Правда, я это принимаю как данность.

Хотела двинуться вглубь, сесть там, где-нибудь в дальнем уголке, посидеть в тишине, но Витька, оказывается, не отстал. Поймал зачем-то… Ему-то, наверное, кажется, что он доброе дело задумал, не понимая, что добро у каждого свое.

– У двери сядем, здесь закуток удобный, – произнес парень. Взглянув туда, куда Витька показал, я вздрогнула – идеальное место, чтобы спрятаться. Неужели он меня понял?

– Хорошо, – я кивнула, чтобы что-то сказать, а в голове забегали мысли.

– Можно отдохнуть…

Заботливый какой, напоминает. Что же, если можно отдохнуть, я отдохну. Тут лежанка, на которую можно было бы лечь, будь я одна, но тут Витька, поэтому сяду, опираясь спиной на холодную шершавую стену, и прикрою глаза, чтобы не видеть медленно закрывающихся дверей убежища, не слышать лязга запоров, хоть на мгновение ощутить себя в полном одиночестве.

Все же, почему Витька заботится? Ведь не может же это произойти просто так? Или может? Да нет, откуда… Мы не встречаемся, никаких обещаний я не давала, вообще никак не пересекаемся обычно. Почему же тогда он так себя повел? Не могу понять, и спросить некого. Я одна, сирота, брошенная мамой и пострадавшая от… отца. Приемная семья смотрит с брезгливостью, отправив с глаз долой, но хоть денег не жалеют. С другой стороны, я их очень сильно боюсь, что в голове этих, мне совершенно непонятно, поэтому и не хочу возвращаться.

Сегодня умерла Рената. Кто знает, кто о ней вспомнит? А если завтра умру я, кто вспомнит обо мне? Надо ли мне, чтобы меня вспоминали? Эх, Витька, разбередил ты меня своей непрошенной заботой, заставил задуматься. Зачем ты это сделал, ну вот зачем?

Как-то сегодня отбой дали слишком быстро – это не к добру. Нужно подняться, оправить юбку. Тоже повод для страха, по правилам интерната девушки должны ходить в юбках, а это для меня жутко – я себя незащищенной чувствую. Приходится надевать шортики на колготки, чтобы не было так страшно, но это не сильно удобно, даже со спортивными. Но что только не сделаешь, чтобы не дрожать.