В Баку был выслан срочный запрос на Сабирова, но ответа до сих пор не было. Мовсаев понимал, что любой ответ его не удовлетворит. Независимо от того, кем приходился заместитель председателя комитета турецкому гражданину, это была внутренняя проблема Азербайджана. А вот вывезенный груз был головной болью российских спецслужб, и нужно было максимально точно выяснить, какого рода грузы вышли из Москвы и, минуя таможенный досмотр, оказались в Баку и почему террористы, столь изощренные в выдумках, рискнули прислать своего человека всего на один день. Было ясно, что речь идет о чрезвычайном грузе, столь необходимом для террористов.

Они еще раз выехали в Шереметьево, чтобы допросить носильщиков, работавших в тот день на погрузке багажа в депутатской комнате, где были свои прикрепленные люди. Никитин проверил по спискам всех дежуривших в то утро сотрудников и распорядился, чтобы их вызвали в кабинет руководителя службы безопасности. Мовсаев приказал вызвать в первую очередь носильщиков багажа. В комнату вошли двое, один постарше, ему было лет пятьдесят, другой помоложе, ему было лет тридцать пять. Оба испуганно смотрели на сидевших в комнате людей.

– Может, вызывать их по одному? – шепотом предложил Никитин.

По правилам предусматривался допрос каждого свидетеля в отдельности, чтобы потом иметь возможность проверить их показания, но полковник покачал головой.

– Может, они помогут друг другу, – мрачно предположил он. – Садитесь, – показал он обоим на стулья. Носильщики осторожно сели. Присутствующий здесь же Тавроцкий нахмурился.

– Вам уже объяснили, зачем вы нам нужны? – спросил Мовсаев.

– Объяснили, – кивнул тот, что постарше, с несколько красноватым лицом. У него были бегающие глазки.

– Вы дежурили девятнадцатого утром? – уточнил полковник.

– Мы. Нас уже об этом спрашивали.

– Как вас зовут?

– Николай Константинович.

– Вспомните, Николай Константинович, рейс на Баку. Утром девятнадцатого. Это вы работали в тот день?

– Да, вроде наша смена была.

– Вроде или ваша?

– Наша, – кивнул свидетель, – мы проверяли по графику.

– Значит, вы отправляли грузы всех пассажиров, находящихся в тот день в зале для официальных делегаций. Верно?

– Выходит, что да.

– Теперь, Николай Константинович, постарайтесь вспомнить, какой груз вы отправляли в тот день в Баку. Много было багажа?

– Да у них всегда много багажа бывает, – хитро прищурив глаза, уклонился от ответа допрашиваемый.

– Ты дурака не валяй, – строго посоветовал Тавроцкий, – тебя по важному делу сюда вызвали. Рассказывай, что знаешь.

– Я и говорю, что много багажа бывает. И все мы аккуратно отправляем.

Мовсаев переглянулся с Никитиным, потом спросил:

– Интересующие нас люди вылетели в Баку утром девятнадцатого марта рейсом Аэрофлота. У них были не обычные чемоданы, а, судя по рассказу таможенников, три больших ящика, которые не досматривались. У вас ведь не каждый день грузятся на обычный пассажирский рейс большие деревянные ящики.

Он заметил, как дернулся молодой парень. Но промолчал. Николай Константинович снова хитро прищурился.

– Были, кажись, какие-то ящики. Все не упомнишь.

– А вот ваш молодой коллега о них помнит, – вдруг громко сказал Никитин.

Все сразу посмотрели на молодого человека. Тот испуганно дернулся еще раз, глянул на Николая Константиновича, опустил голову.

– Были ящики или нет? – повысил голос Тавроцкий.

– Чего уж там, – нерешительно произнес молодой носильщик, обращаясь к Николаю Константиновичу, – ты ведь помнишь про ящики. Видимо, важное дело, раз спрашивают.

– Очень ты умный, – разозлился тот, – у тебя память молодая, ты все им и рассказывай. А я не помню.

– Сколько было ящиков? – уточнил Мовсаев.

– Кажется, три, – ответил молодой человек, – но там были еще и чемоданы.

– Какие чемоданы?

– Не помню, два или три чемодана.

– Цвет какой? Вы ведь профессионалы, должны помнить.

– Два черных больших чемодана, кажется, фирмы «Делсей». Такие часто попадаются среди багажа. И один чемодан был коричневый, из мягкой кожи, такой обычный, простой, запирающийся на замок. Мы даже удивились, увидев этот чемодан.

– Сколько было пассажиров на Баку в тот день? – спросил Мовсаев у Тавроцкого.