Она по-настоящему полюбила его; он значил для нее больше, чем все предыдущие любовники вместе взятые, потому что он был больше, чем просто любовником. В нем чувствовалась нежность, трогающая Люси за живое. Он был легок на подъем, искрился остроумием, и если когда-либо не сдерживал обещания, то опять-таки по широте сердца, не имея сил никому отказать.

И все же ее жизнь изменилась с тех пор, как она стала любовницей принца. Конечно, он находился в изгнании, но не переставал из-за этого быть наследником английской короны. Да, его глаза загорались при виде всякой хорошенькой женщины, но он хранил верность Люси. Она стала его главной любовью, и была счастлива. Эти недели, как она сказала сама себе, самые яркие в ее жизни.

Она познакомилась с людьми, чьи имена всегда упоминались с благоговением, оказалась в курсе планов и интриг, затеваемых в надежде взять верх во второй гражданской войне, развязанной в этом году стараниями герцога Джорджа Вильерса Бэкингема. Бэкингем недавно присоединился к принцу и стал его ближайшим соратником. Чарлз рассказал ей, что воспитывался вместе с Бэкингемом: когда старшего Джорджа Вильерса заколол фанатик, Карл I взял детей в свою семью, и лорд Фрэнсис с лордом Джорджем играли вместе с детьми короля. Лорда Фрэнсиса недавно убили – участь многих англичан, а юный герцог убежал из страны, чтобы присоединиться к принцу.

В обществе Люси Чарлз словно раскрепощался. Для него было не так уж важно, что именно он говорил ей – она всегда слушала вполуха. Он невольно улыбался при виде туманной дымки, затягивающей ее глаза в те моменты, когда она кивала головой или выражала удивление даже тогда, когда едва улавливала смысл его слов.

– Ну, Люси, – говорил он, – ты никогда не выдашь мои секреты врагам, по той простой причине, что совершенно не слушаешь меня, когда я делюсь ими с тобой.

Эта ее особенность веселила его. Кто-нибудь другой мог бы и рассердиться на нее за безучастность, но Чарлз сердился редко. Если же гнев все-таки находил на него, то это был дух зла, растущий в нем против собственной воли и порождавший чувство вины.

– Люси, – говорил он бывало, – я как человек с нарушенным зрением, не могу сфокусировать глаза на одной точке, и, соответственно, каждый глаз видит одну и ту же картину по-своему. Это как бы два взгляда на одно и то же событие. Все это меня очень волнует. Я начинаю размышлять: не существует ли множества версий одного и того же события, и не является ли картина, которую созерцает мой оппонент, более точной и близкой к истине, чем моя… Люси, да ты не слушаешь. Ты, конечно же, просто мудра, моя любовь, ведь я говорю столько глупостей.

Ей хотелось нести ему радость, проявлять свою благодарность. Люси даже перестала смотреть на других мужчин – или почти перестала, и он очень скоро обратил на это внимание. Он вообще все быстро схватывал и умел ценить чужие жертвы и быть благодарным тем, кто их принес.

Чарлз представил ее брату Джеймсу, которому еще не исполнилось и пятнадцати. Тот полюбил говорить с Люси и часто рассказывал о своем недавнем побеге. С ней он мог говорить без конца, и хотя она почти не слушала его, всегда умела сделать вид, будто ей интересна каждая деталь. Ведь это было самое захватывающее событие его недолгой жизни, и он так гордился собой!

– Говоря по правде, Люси, – признался Джеймс однажды, – я бежал потому, что больше не мог сидеть без движения. Дошла весть, что нашей матери стыдно за меня, не предпринимающего никаких попыток к бегству, да и Элизабет, моя сестра, тоже постоянно стыдила меня. Она то и дело приговаривала: «Если бы я была парнем, я бы обязательно нашла способ убежать». Это, однако, было не так просто, Люси. Мы находились в Сен-Джеймском дворце, под усиленной охраной, которую старина Нолл Кромвель выставил, чтобы следить за каждым нашим шагом. Они нам вообще заявили, что собираются сделать из нас с Элизабет подмастерьев, чтобы мы сами платили за наше проживание.

– И вот ты убежал, – сказала Люси.

– Да, убежал. Как мне хотелось, чтобы и другие ушли со мной! Но бежать всем троим было невозможно! Элизабет еще недостаточно окрепла: она никак не могла оправиться после того, как однажды в детстве упала и повредила ногу. А Генри был еще маленьким. Ему сейчас всего девять лет. Мы разработали план побега, рассчитанный на одного человека. Мы должны были играть в прятки. Я убегал и прятался, Генри – тоже. Элизабет нас якобы ищет. Я должен был спрятаться возле ворот, а тем временем Генри попросит стражников поднять его на балкон, где Элизабет не смогла бы его найти. Пока стражники занимались братом, я проскользнул на улицу, где уже ждал слуга с лошадьми. Там я переоделся в женскую одежду. Я чуть не выдал себя, когда однажды при людях задрал юбку и стал натягивать чулок, – оказывается, женщины так никогда не делают. Тем не менее я успешно добрался до Гревсенда, а оттуда переправился в Мидделбург и Дорт, и вот я здесь.

– Это был восхитительный побег, – промурлыкала Люси.

– Я рад, что вы так думаете, Люси.

Его глаза сияли восторгом, он почти влюбился в эту леди, как и его брат. Когда он подрастет, думала Люси, она, возможно, ответит ему взаимностью. Но хоть он ей и был симпатичен, она чувствовала, что у него никогда не будет очарования старшего брата.

Да, она была счастлива в эти жаркие летние дни, а в канун сентября узнала, что ждет ребенка.

Пока живот Люси увеличивался в размерах, эмигранты, обретавшиеся при дворе, ломали головы, чей это ребенок – Чарлза или Роберта. Кто мог поручиться за Люси?