– Чарлз!.. – Элизабет повернулась к стене. – Боюсь, брату не хватает силы духа отца.

– Чарлз, – начал Генри и запнулся. – Но Чарлз сейчас король. Все, кто остался ему предан, признали его королем.

– Брат совсем не похож на отца, Генри. Боюсь, он не сможет жить так, как жил отец.

– А может быть, так оно и лучше, если образ жизни отца привел его на эшафот?

– Образ жизни отца! Как ты можешь говорить такие вещи! Не один лишь образ жизни отца привел его на эшафот, его привели туда козни и преступления наших врагов. Наш отец – святой, он – мученик.

– Тогда, – серьезно сказал мальчуган, – если брат не святой, то он по крайней мере не умрет как мученик.

– Лучше умереть или жить в изгнании, чем поступиться королевской честью.

– Но брат ни в чем не поступился своей честью.

– Сейчас он в Шотландии. Он присоединился к пресвитерианам. Он стал заложником шотландцев, дабы обрести королевство. Но ты слишком мал, чтобы понять… Я бы предпочла жить в бедности и изгнании… да, я предпочла бы стать портнихой, чем предать отца.

Генри был скорее готов радоваться, что брат не похож на отца. Он лично мало знал Чарлза, но много о нем слышал. Он видел, как при упоминании имени Чарлза на лицах людей загораются улыбки. У него сложился свой образ Чарлза – высокий – в отца, вечно что-то напевающий и пожимающий плечами при получении неприятных известий. Генри никогда не сомневался, что с таким братом замечательно быть рядом. Такой человек едва ли стал бы сажать его на колени и вести разговоры о торжественных обещаниях. Чарлз был весельчак, в некотором роде грешник, однако люди любили его; не будучи таким правильным и хорошим, как отец или сестра Элизабет, он был человеком, рядом с которым хорошо.

Элизабет положила худую руку на его запястье.

– Генри, тебя все время заносит в сторону. Ты даже не пытаешься понять, о чем я говорю. Вот мы сейчас в этом ужасном месте, может быть, именно в этой комнате ходил взад-вперед отец, размышляя о всех нас… о матери, о братьях, о сестрах – о всех нас, разбросанных по Англии, изгнанных из страны, где мы рождены, чтобы править. Генри, я не смогу жить в этом замке. Мне не вынести этих больших комнат, этих каменных стен и… дух отца, витающий здесь. Мне этого не вынести!

– Элизабет, а вдруг нам удастся убежать?

– Я скоро… сбегу, Генри. Знаю, мне здесь недолго оставаться. Еще один узник Кромвеля ускользнет от своего мучителя.

– А вдруг нам удастся вырваться отсюда. Вдруг покажется корабль и увезет нас в Голландию. Я бы вновь переоделся в платье девочки и…

Элизабет улыбнулась.

– Ты обязательно это сделаешь, Генри. Обязательно сделаешь.

– Но я без тебя не уеду. Ты должна быть со мной.

– У меня такое ощущение, что тебе придется уезжать одному, Генри, поскольку брать меня с собой уже не будет необходимости.

Она отвернулась к стене, и он понял, что сестра плачет.

Что пользы от слез, думал он. Что толку попусту убиваться. Чарлз, по слухам, всегда весел и не позволяет неприятностям омрачать его удовольствия. Генри вновь, в который уже раз, до жути захотелось оказаться рядом с братом.

Но тут же, осознав свою бессердечность, он взял руку сестры и поцеловал ее.

– Я никогда не брошу тебя, Элизабет, – сказал он. – Я буду с тобой всю жизнь. Она лишь улыбнулась.

– Да хранит тебя Господь, Генри, – сказала она. – Всегда помни о том, что тебе сказал отец, ладно?

– Всегда буду помнить.

– Даже если меня не будет рядом, чтобы напомнить о твоем обещании, хорошо?

– Ты всегда будешь со мной, потому что я никогда не оставлю тебя.

Она покачала головой, как будто знала о будущем гораздо больше, и, видимо, действительно знала: через неделю по приезде в замок Кэрисбрук Элизабет настигла лихорадка и в сочетании с ее депрессией и стремлением к смерти сделала свое дело. Девочка умерла, и с этих пор в замке Кэрисбрук остался всего один узник. Генри нашел выход из одиночества, целиком уйдя в мир грез, и всегда предметом его мечтаний были его родные. Он воображал, как каждый вечер перед сном мать приходит к нему и садится у кровати, и он буквально чувствовал, как она целует его всякий раз перед сном.

Однажды, сказал он себе, я буду с ними. В воссоединении с родными он видел теперь величайшее счастье жизни, и в ожидании этого блаженного дня забывал, что он узник.

Генриетта сидела в материнских апартаментах в Лувре со своей наставницей леди Мортон и училась правильно делать стежки, когда в комнату ворвалась королева Генриетта-Мария. Анна Мортон в душе обрадовалась, что это всего лишь урок шитья – Генриетта-Мария все с большим подозрением относилась ко всему, чему она учила принцессу, и впадала в ярость, стоило ей услышать хоть слово, которое могло показаться ей проповедью «ереси».

Но Генриетта-Мария явилась не для того, чтобы беседовать с дочерью и гувернанткой на предмет религии. Она ворвалась по-театральному эффектно, ибо питала склонность к драматическим эффектам. Ее черные глаза переполняли слезы, она была небрежно одета, и ее дрожащая миниатюрная рука выдавала отчаяние больше, чем искаженное страданием лицо. Она казалась в этот момент воплощением несчастья.

Она сразу же направилась к принцессе, и пока Генриетта опускалась на колени – к соблюдению этикета королева в изгнании относилась даже более придирчиво, чем во времена пребывания во дворце в Уайтхолле, – она взяла дочь на руки и, разразившись рыданиями, прижала к себе ее лицо.