Адриана внушала страх. Эта красивая женщина всегда носила траурный черный цвет, любимый испанцами, и не уставала повторять, что ее дом — дом испанки, хоть и находится он в самом сердце Италии. Возвышавшийся над Тибром дворец с многочисленными башнями выглядел очень мрачно; его толстые стены не давали доступа солнечному свету и веселому гулу Рима, который нравился детям. Адриана никогда не смеялась, как Ваноцца, в ней не было ни тепла, ни любви В ее доме жили несколько священников. Здесь постоянно молились, и в первые годы проживания во дворце Орсини Лукреция постепенно уверовала, что ее приемная мать — женщина очень добродетельная.

Чезаре раздражала дисциплина, но даже он ничего не мог поделать — и ему внушали благоговейный страх мрачный дворец, священники и неустанные моления. Детей угнетало чувство, что замок станет для них тюрьмой, в которой им суждено томиться, в то время как Джованни позволили с пышностью и блеском отправиться в Испанию.

Чезаре замкнулся в тяжелых раздумьях. Он не злился, как в доме матери, но был мрачен, и его тихая ярость иногда пугала Лукрецию. Тогда она льнула к нему и умоляла не быть таким печальным; она покрывала его лицо поцелуями и твердила, что любит его больше всех на свете, больше всех в целом мире, любит его сегодня, будет любить завтра и вечно.

Но даже подобные заверения не успокаивали его, он оставался угрюмым и несчастным и лишь изредка оборачивался к ней и сжимал ее в объятиях, которые причиняли ей боль и волновали. Тогда он говорил:

— Ты и я — мы заодно, сестренка. Мы всегда любили друг друга… сильнее всех на свете… в целом свете. Поклянись, что так будет всегда.

И она клялась. Иногда они вместе лежали в ее или его постели. Она приходила к нему, чтобы утешить его, он приходил к ней, чтобы утешить ее. Они часто говорили о Джованни и о том, как несправедлива жизнь. Почему их отец так любит Джованни? — спрашивал Чезаре. Почему не Чезаре оказался тем, кого отправили в Испанию? Чезаре никогда не станет священнослужителем. Он ненавидит церковь… ненавидит… ненавидит!

Его страстность пугала Лукрецию. Она крестилась и напоминала ему, что не следует так говорить о церкви. Святые или, может, Святой Дух могут рассердиться и накажу его. Она утверждала, что боится этого, но стремилась только успокоить брата, напомнить, что он — сильный Чезаре, который ничего не боится, и что маленькая Лукреция нуждается в его покровительстве и защите.

Иногда она заставляла его забыть злость на Джованни. Иногда они смеялись, вспоминая веселые прогулки на Кампо ди Фьоре. Потом клялись друг другу в вечной любви.

Но все ли первые месяцы дети чувствовали себя узниками.

Родриго навестил детей на Монте Джордано. Сначала Чезаре просился домой, но Родриго. нежный отец, умел проявлять твердость, когда считал, что он действует ради будущего своих детей.

— Милые мои, — сказал он. — вы совсем одичаете в доме вашей матери. Так вести себя можно малышам, а не таким большим детям, как вы. Вам не подобает проводить время в таком небогатом доме. Блестящее будущее ожидает вас обоих. Доверьте мне судить, что для вас лучше.

И Чезаре знал, что когда лицо отца принимает такое решительное выражение, убеждать его бесполезно. Пришлось подчиниться.

— Очень скоро вы покинете этот дом, — говорил Родриго сыну. — Ты станешь учиться в университете. Тебе будет предоставлена полная свобода, сын мой; но сначала ты должен научиться вести себя как дворянин, и хотя здесь царит дисциплина, которой ты раньше не знал, ты обязан стать человеком, который заслуживал бы того, что тебя ожидает. Имей терпение. Осталось совсем недолго.

И Чезаре успокоился.

Главой дома Орсини был Вирджинио, один из великих воинов Италии, и когда он появился в Монте Джордано, дворец стал похож на военный лагерь. Вирджинио отдавал приказы направо и налево, испуганные слуги и служанки сновали туда-сюда, боясь прогневать командира.

Как ни странно, но Чезаре, страстно мечтавший служить солдатом, не возражал против суровой дисциплины; впервые в жизни Лукреция видела, как ее брат беспрекословно склоняется перед волей другого. Чезаре ехал верхом следом за Вирджинио, сидя в седле прямо, как солдат, и изо всех сил старался понравиться командиру, который часто наблюдал за мальчиком, скрывая одобрительную улыбку, трогавшую его губы. Он видел Чезаре голым по пояс во время обучения приемам борьбы у лучших учителей Италии; мальчик хорошо проявлял себя.

— И этого парня хотят сделать священником! — сокрушенно сказал Вирджинио Адриане. — Он создан для военной службы.

Адриана ответила:

— Служба в церкви, мой дорогой Вирджинио, принесет ему больше выгоды, чем армия.

— Это просто трагедия — сделать из него прелата. О чем только думает Родриго Борджиа?

— О будущем сына. И о будущем всех Борджиа. Этому мальчику суждено стать папой, говорю тебе. Во всяком случае, именно так планирует Родриго.

Вирджинио разразился солдатскими проклятиями и задал мальчику самую тяжелую работу, кричал на него, грозил ему, но Чезаре не возражал. Он мечтал стать великим воином. Вирджинио одобрял его желание и даже сокрушался, что этот мальчик не его сын.