Она взяла его за руки и улыбнулась ему.

— Не сомневаюсь, что то, о чем ты мечтаешь, непременно сбудется, Чезаре Борджиа.

— Ты колдунья? — спросил он.

— Да, колдунья, Чезаре Борджиа, и я обещаю тебе это… я обещаю тебе солдатскую форму, жену и законных отпрысков.

Он пристально смотрел на нее; по крайней мере ей удалось сосредоточить его внимание на себе, хотя, возможно, ее дар пророчества привлек его сильнее, чем ее тело.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Один из детей должен посвятить себя службе церкви, — продолжала она. — Это должен был быть Гоффредо. Почему не он?

Он встал на колени на постели рядом с ней, обхватив за плечи и заглянул в голубые глаза Санчии.

— Да, сказала она. — Вот выход. Нам с Гоффредо нужно развестись. Маленький Гоффредо пусть наденет на себя кардинальские одежды, а Санчия и Чезаре станут мужем и женой.

— Клянусь всеми святыми, — воскликнул Чезаре, — это неплохой план.

Он обнял ее и стал неистово целовать. Она засмеялась.

— Полагаю, мой господин не станет меньше любить меня из-за того, что вскоре я должна буду стать его невестой, а потом и женой. Говорят, что знатные юноши в Риме любят женщин, которых находят себе сами, больше, чем тех, кого им навязывают в жены.

— Договорились, — горячо сказал Чезаре.

— Сначала ты должен заявить, что хочешь стать моим мужем…

Она, смеясь, откинулась на подушки, и некоторое время они боролись.

— Чезаре, — едва сумела выговорить она, — твоей силы хватит на десятерых. ***

Лукреция просила отца принять ее. Александр с тревогой всматривался в лицо дочери. Она выглядела бледной и несчастной.

— Что случилось, моя ненаглядная? — спросил он.

Она опустила глаза. Она ненавидела ложь, но тем не менее не могла решиться сказать ему правду.

— Я неважно чувствую себя, отец, — ответила она. — Чума в самом воздухе Рима, мне кажется, я заразилась. У меня два дня небольшая лихорадка.

Он коснулся своими прохладными унизанными кольцами пальцами ее лба.

— Сохрани тебя Господь, — пробормотал он — Умоляю простить меня. — сказала Лукреция, — потому что то, о чем я собираюсь просить тебя, я знаю, будет неприятно. Ты не захочешь мне позволить сделать это. Я чувствую, что мне нужно переменить обстановку, я хотела бы ненадолго поехать в Пезаро. Тишина.

Папа все сильнее ощущал недовольство замужеством своей дочери.

Но Лукреция выглядела такой болезненной, что он решил сделать ее счастливой.

Ее глаза неотрывно были опущены к подушечке из красного бархата, на которой она стояла на коленях.

Она сама себе казалась сбитой с толку, она чувствовала себя девочкой, которая не может разобраться в собственных чувствах. Она ненавидела Санчию — Санчию с ее ярко-голубыми глазами, громким смехом, с ее умением прекрасно разбираться в людях и знанием жизни.

Санчия обращалась с Лукрецией, как с ребенком, и Лукреция понимала, что в важнейших вопросах она и останется ребенком, пока не сумеет овладеть своими чувствами и не научится разбираться в них. Единственное, что она твердо знала, — это то, что не может вынести близости Санчии и Чезаре, что ненавидит услужливость Гоффредо и хихиканье трех служанок Санчии.

В последнее время она часто думала о Пезаро, особенно когда отправлялась в апартаменты Санчии, поскольку знала, что если Чезаре там, а она туда не придет, то вообще не увидит его в тот день.

Пезаро, этот тихий небольшой городок в полукольце гор, синее море, омывающее его берега. Пезаро, где она могла жить вместе с мужем и вести себя, как подобает жене. В Пезаро она чувствовала себя такой же женщиной, как все, и именно этого ей сейчас хотелось.

Отец нежно гладил ее по волосам; она слышала его голос, тихий и спокойный, словно он все понимал:

— Дорогая моя, ты высказала желание отправиться в Пезаро, значит, в Пезаро ты и поедешь.

Александр принял сына в своих апартаментах.

— У меня есть для тебя новости, — сказал он. Александр испытывал тревожное чувство, но все равно придется говорить с Чезаре, который полностью отдался любви к Санчии, совершенно овладевшей его помыслами. В этом Александр не сомневался. Вот он и постарался выбрать подходящий момент, когда Чезаре находился в хорошем расположении духа, чтобы сказать ему о том, о чем давно хотел и что больше не мог держать в тайне.