— Храм древний, а рояль завели, вот нынче какое благочестие!

И тут, откуда ни возьмись, пес появился рыжий с рогами: два рога, «прикровенны в космах», как у бычка молодого, и хочет пес — «зверь мимошедший» забодать меня. А я его, нащупал рога, да за рога, да к себе и тяну. Ну, и ничего, только хвостом вертит.

— Пес мой, — говорю, — зверь мимошедший, куда нам идти?

26. ВИНОВНЫЙ

Куда бы я ни пошел, а я спешу куда-то — из переулка в переулок и сам не знаю тороплюсь куда, и он тут же, он мне всюду навстречу. Бог знает, когда и где я его видел, но я его хорошо знаю.

Сначала он, как в тумане, только мелькал, потом все ясней и отчетливей я стал различать его среди прохожих и, наконец, он сам стал подходить и совсем близко. Он точно все выслеживал меня, и вот напал на след, осмелел, и уж шел, не скрываясь, прямо на меня.

Какой он ощеренный — какие крепкие широкие зубы, немного припухлый, видно, с печенью не очень важно, а галстук один и тот же узенький черный бессменно, и отложной короткий воротничок, как всегда. Да, где-то уж я его видел, и не однажды, может быть, даже и знакомы мы, только глаза... таких я никогда не видел, такие светящиеся глаза. И все смотрит, и так требовательно смотрит.

— Вы вот все смотрите на меня, следите за мной, — и я стал на колени, — виноват перед вами, должно быть, я в чем... Я только не помню, что я вам сделал. И если я виновен, вы мне так и скажите и простите меня.

А он молчит, и хоть бы одно слово, он только смотрит своими — только у него такие! — своими светящимися глазами.

27. РАДУНИЦА{*}

Пришел знакомый один, не очень знакомый, а мне и неловко: постель моя не убрана. И мы пошли гулять, а он за мной никак не поспевает, с ногой у него что-то, идти ему трудно. Прошли Летний сад, вышли на набережную, и тут еще двое встретили нас, и увязались с нами. И надоели они мне все порядком. Уж я и так и сяк, насилу-то отделался, и один вернулся домой, а там все по-прежнему, и постель моя стоит не убрана.

«Что же это, — думаю, — до сих пор ничего не убрано!» — досадую.

И очутился в лесу. На той же самой кровати лежу я в лесу, только белье все свежее. И знаю я, что в лесу я путешествую: то в кровати, то пешком.

Весь зеленый лес лиственный, и такой холодок жуткий.

Птицы шумят, перепархивают, и слышу, как они между собой разговаривают. И говорят они, птицы, что померла знакомая наша писательница, называют ее по имени, а через полчаса и муж ее, писатель же.

И как услышал я, очень мне жалко стало и так слезы подступили к горлу, жалко очень. И вижу я, идут они: она в черном, он в сером. Ну, такие же самые, но и другое в них есть что-то, побледнее как будто. Очень они мне обрадовались. А я встал с кровати и пошел с ними.

— Ну, как же у вас кружки какие существуют? — спрашивают они меня.

— Есть, — говорю, — один кружок, читают NN-а, — и называю фамилию как раз этого самого писателя.

А она на это как-то так, капризно так:

— Зачем же читают NN-а!

Тут он вступился.

— А почему же не читать NN-а?

И они так это говорят, будто совсем не про них вдет речь, а про кого-то другого, кого они только знают и сами читали.

А птицы все перепархивают и такой зеленый, такой зеленый лес.

И опять мы подошли к моей кровати. И вижу я, продается какая-то рыба вроде селедки и стоит она — 1 р. 50 к.: рыба плавает в кадке, а на ней палочка, на палочке дощечка с надписью — 1 р. 50 к. А продает рыбу так вроде приказчика в белом фартуке и не ласковый такой, не обращает на нас внимания, — рыбу из кадки руками вылавливает.

— Дайте и мне тоже немного! — говорит приказчику писательница, и ко мне: — это я сестре хочу отнести.

— Нет, — говорит приказчик, — я вам не дам, это им раньше заказано! — на меня показывает.

А я тихонько моим спутникам, утешаю их:

— Не обращайте, — говорю, — вы на него внимания, это не настоящий хозяин, настоящий хозяин совсем добрый.

28. НА ИЗВОЗЧИКЕ{*}

Выходить мне из дому запрещено, я очень болен, — в два часа доктор ко мне приедет. А мне так надоело, так бы вот и выскочил на волю, ну, хоть до угла, до газетчика и домой.

«И всего только до газетчика, — думаю, — успею, до двух еще есть время!» — взял да и вышел.

До газетчика дошел и дальше и, незаметно, все дальше, так и вышел на Невский и прямо в табачную к Баннову.

За прилавком приказчики и все мальчики черную кофточку бархатную на прилавке кроят, черную кружчатого бархату.

«Ишь, — думаю, — чем занимаются!»

А народу в лавке тьма-тьмущая, и все идет народ, дверью хлопают.

Посмотрел я на закройщиков, потолкался, вынул часы, хвать, а уж полчаса пятого.

«Вот тебе, — думаю, — и доктор!» — и говорю:

— Прощайте, — некогда мне! — и тороплюсь выйти.