Шрифт:
— Ухожу, говорит, в пустыню, там этого не надо. — Жалостно смотреть было, как человек отчаялся в жизни.
Ярослав велел обыскать всю окрестность. И где-где ни искали, в лесу забирались в самые дебри — нет нигде, пропал человек.
Три дня пробыл Ярослав в Едемонове. Его «райское блаженство» было б полно, если бы не печалила мысль о Григории: вспоминался любимый отрок, винил себя в его гибели. И еще беспокоила мысль: как встретят в Твери его выбор — великая княгиня дочь пономаря.
Ксении он рассказал о своем сне.
Она все поняла.
— Все было так, — сказала она — как тому должно было быть — и печаль покрыла ее слова: или вспомнила она о Григории — свою единственную любовь, или принять наперекорную судьбу человеку не просто.
— Возьми меня с собою, — сказала она — не бойся.
IV
Со свадебной свитой, которая сопровождала Григория, отправил он Ксению на том же самом судне в Тверь, а сам с охотниками поехал берегом.
Тешась охотой он прибыл в Тверь раньше Ксении и велит боярам выйти навстречу великой княгине.
Выбор Ярослава принят был единодушно, никакой вражды, весь город собрался к церкви Михаила Архангела встречать великую княгиню, дочь пономаря. Ксения пришлась по сердцу и было в городе большое ликование на много дней.
Жизнь пошла своим чередом под великим князем Ярославом Ярославичем и великой княгиней Ксенией Афанасьевной.
V
Дорогами без пути шел Григорий, покинув Едемоново.
Ярослав — это он понял, ведь и сам он с первого взгляда полюбил Ксению; но что толкнуло Ксению любя, вдруг разлюбить? И откуда такая горькая печаль покрыла ее прощальный взгляд?
Когда Григорий, решив жениться, говорил Ксении и ее отцу, пономарю Афанасию, что будет жить с ними в селе Едемонове, — это означало его уход из жизни, сулившей ему первое место и почет среди великокняжеской дружины.
И теперь, когда его прогнали, в отчаянии он решил уйти от жизни людей, где ничего нет верно и самая клятва любви — ни во что.
Принять свою долю и покориться, изжить боль — кручинно и сердцу надсадно.
Григорий поселился в лесу; с людьми ему было б неладно, а звери его не трогали. Боль его поднялась над землей и выговорилась туда — молитвой.
— Кому и о чем молиться человеку, над которым только что распорядилась судьба: все дав, грубо отнять?
— Есть в мире для человека в несчастии единственное прибежище — мать.
Григорий, выброшенный из жизни, раздавленный — молился Божьей Матери, прося направить, указать ему путь — дело кругом обездоленному.
И живет человек в пропаде.
VI
Он просил открыть ему тайну его жестокой доли.
Его молитва к Богородице — вопль настойчиво и неотступно.
И в звоне леса и в реве зверей — повторялись за ним слова его пронзенного сердца.
Случилось однажды, в лес забрели люди и увидели, среди деревьев хибарка. И на хибарке крест. Кому б это? Любопытно. И натолкнулись на Григория: откуда, кто он, и как на их земле поселился?
Григорий только кланялся, ничего не отвечает и так они его и оставили, ничего не добившись.
Григорий испугался, оставаться тут опасно: теперь его отыщут — диковинка любопытна.
И он бросил свою хибарку и пошел — куда приведет дорога.
И дорога привела его на устье Тверцы. Места знакомые, недалеко Тверь.
Он назад. И не помнит, как дошел до своей покинутой хибарки.
Он понял, далеко уходить нечего, но и оставаться на прежнем месте нельзя. И он решил перенести свою хибарку в глубь бора. Так и сделал. В бору безопасно.
В ту ночь на новом месте отдышавшись, уверенный, с единственной молитвой: пусть будет открыта ему тайна его жестокой доли и забылся.
Чистое поле в глазах — не бор, а чистое поле — чистое, пронизанное светом. И свет колеблясь звучит:
О Тебе радуется, Обрадованная,
всякая тварь, слава Тебе.
Пробуждение осенило и сказалось: на этом месте будет дом Пресвятой Богородицы — монастырь Рожества Богородицы.
И на другую ночь он увидел во сне Богородицу.
Издалека он ее увидел с краю, она приближалась. И он узнал ее: она была не Владимирская, не Боголюбская, в простом крестьянском платье Ксении, в руках узелок и посох — странница.