К нам присоединилась Лизетта. В ее глазах светился триумф.

— Они пришли, — сказала она.

Дверь резко распахнулась. Это был ужасный момент — тот самый, которого все мы ждали. Они были здесь.

В эти жуткие секунды я с удивлением узнала знакомые лица среди тех, кто ворвался в комнату. Трое лавочников, вполне приличных людей, кого я никак не ожидала видеть в беснующейся толпе. Должно быть, безумие толпы было заразительным.

Вперед выступила Лизетта.

— Я дочь графа, — снова сказала она. — Я аристократка по рождению, но я всегда работала на вас и на дело революции.

Какой-то мужчина уставился на бриллиантовое колье. Я решила, что сейчас он сорвет его. В это время один из лавочников грубо оттолкнул его в сторону.

— Поосторожней, — прорычал он. В нем чувствовалась властность, и я ощутила некоторое облегчение. Я почувствовала, что этому человеку не совсем нравится происходящее. Мне даже показалось, что он имеет определенное влияние на этих людей, и, возможно, в его силах сдержать наиболее кровожадных из них.

Его слова, определенно, оказали некоторое воздействие, поскольку ворвавшиеся в комнату на некоторое время потеряли к нам интерес и начали рассматривать обстановку в комнате. Они посмотрели на лежащих в постели мужчин. И Арман, и его товарищ относились к происходящему вокруг с полным безразличием.

— Кто они? — спросил один из ворвавшихся.

— В любом случае они полумертвые, — ответил другой. Жанна и тетя Берта без страха смотрели на них.

— Мы всего лишь служанки. Мы не аристократы, — сказала тетя Берта. — Мы вам не нужны.

Жанна обняла Софи, и я заметила, как мужчины уставились на ее изуродованное лицо.

Один из них попытался обнять Лизетту.

— Убери свои лапы, — высокомерно бросила она.

— Да, относись с почтением к их светлости, — с иронией заметил один.

— Я дочь графа, — произнесла Лизетта, — но я с вами. Я работала с месье Леоном Бланшаром.

— Теперь, когда это стало выгодным, они все оказались на нашей стороне, — сказал кто-то из пришедших. — Теперь, конечно, совсем другое дело.

Они начали выталкивать Лизетту из комнаты. Повернувшись, она указала на меня:

— Вот она — признанная дочь графа! — воскликнула она.

— Да, — подтвердил один из толпы, — я ее знаю. Я видел ее вместе с графом. Не обращайте внимания на то, как она одета. Это для того, чтобы обмануть нас.

Только сейчас я осознала, что на мне все то же платье служанки, которое я надела с утра, и поняла, какой контраст я должна представлять в сравнении с Лизеттой в ее роскошном наряде.

Мужчины, находившиеся в комнате, переглядывались, недоуменно пожимая плечами. Затем, решившись, они вместе со мной и Лизеттой вышли из комнаты.

То, что случилось потом, до сих пор изумляет меня.

Я хорошо помню, как нас тащили сквозь толпу. Я хорошо помню возмущение народа, направленное главным образом против Лизетты. Насколько все-таки глупо поступила она, переодевшись вот таким образом.

Свет факелов, темные, сверкающие ненавистью глаза, грязные, крепко сжатые кулаки, тянувшиеся к моему лицу, боль в запястье, за которое меня кто-то тянул, момент, когда кто-то нанес мне пощечину… все эти сцены из ночного кошмара вновь и вновь возникали в моей памяти, преследуя меня всю мою последующую жизнь.

Нас втолкнули в фургон, в который были запряжены грязные невзрачные лошадки.

Вот так, проехав сквозь толпу, мы направились в город.

Наступила самая странная в моей жизни ночь. Нас вывели из фургона возле мэрии и провели в небольшую комнату на втором этаже, окна которой выходили на улицу.

Нам повезло, поскольку в это время народ еще не понимал, какая огромная власть оказалась у него в руках. Революция, назревавшая так давно, только что разразилась, и среди тех, кто доставил нас в мэрию, были люди, которые еще совсем недавно считались респектабельными жителями города… лавочники и подобные им. Они сами не знали, что им следует предпринимать. До них дошли известия, что в Париже бушует восстание, но пока еще они задумывались над тем, что произойдет с ними, если восстание будет подавлено и аристократы вновь придут к власти.

Толпа предпочла бы повесить нас на ближайшем фонарном столбе, но нашлись люди, советовавшие сохранять определенную сдержанность. Сам мэр ни в чем не был уверен. В течение столетий семейства Обинье управляло этой округой. Шли первые дни революции, и никто не мог быть уверенным, что королевская власть пала. Люди еще не привыкли к новым порядкам. А наиболее трезвые из городских мужей очень боялись возмездия.

Толпа, окружившая мэрию, требовала нашей выдачи. Они хотели видеть нас болтающимися на фонарных столбах.