— Что? — переспросил я. — Ирархия?

— Иерархия. Это слово означает подчинение одних другим. Есть более старшие товарищи, ест менее. Брат — это монах. Человек, посвятивший свою жизнь служению богу и принявший обеты. А отцы стоят повыше, и у них другие обязанности. Есть ещё аббаты, епископы...

— Что за обеты?

— Нечто вроде клятвы.

— А, то есть гейс, — кивнул я. — У нас это называется гейсом. Когда ты даёшь клятву делать что-то или не делать. Часто это нужно для особого почтения богам или испытания духа. Или для наказания... Например, воин может взять гейс отдавать половину добычи в походах выбранному богу. Женщина может поклясться не выходить замуж, пока не сделает что-то важное для семьи...

Селвик закивал и улыбнулся.

— Да, точно! Значит, не так уж мы и отличаемся. Всякий бог будет испытывать тебя на преданность.

— И как же он испытывает тебя, божий человек? — спросил я, уставившись на Селвика.

— Моим обетом была поездка в Свергланд. Я вырос на Эглинойре и там же стал священником. Чтобы испытать и укрепить мою веру, епископ велел мне отправиться сюда. Поначалу я боялся этого назначения, но сейчас понимаю, что бог сделал мне величайший подарок.

Селвик говорил так проникновенно, с таким чувством, что я действительно ему поверил.

— Почему ты так этому радуешься, монах?

Божий человек остановился, пропуская повозку.

— Потому что я чувствую, что нужен здесь, — просто ответил он, глядя на меня по-настоящему счастливыми глазами. — Я нужен людям, понимаешь? Мои знания пригождаются, мои речи утешают, а руки исцеляют. Разве не в этом счастье, начертатель?

Я смущённо пожал плечами.

— Наверное. Но у меня другой путь.

— Какой?

— У меня лучше получается разрушать, чем строить. Но ведь не всем дано исцелять. Кто-то должен и убивать.

— Это пока что, — отмахнулся монах. — Знай, что почти из всякого воина получится сносный землепашец. Но даже из хороших землепашцев редко получаются сносные воины. Ты всегда сможешь обратиться к миру, если устанешь от войны, Хинрик из Маннстунна. Поразительно, но лишь те, кто познал цену разрушения, могут по-настоящему оценить созидание.

Оставив меня в задумчивости, монах приблизился к каменному зданию, немного походившему на чертог, но без украшений в виде резьбы. От этой постройки веяло чем-то гнетущим, словно то были не стены, а тюрьма.

— Что это за место? — спросил я, с недоверием глядя на здание.

— Дом короля.

Я хмурился, рассматривая каменные стены.

— Не похож он на чертог конунга. Где охранные черепа? Где защитные руны? Где живое тёплое дерево, что убережёт семью от стужи...

— Это эглинская постройка. На островах надёжность важнее уюта. Король пытается понять, подойдёт ли такой дом для местной погоды.

— Да чего тут понимать? — проворчал я. — Видно же, что не подходит. Холодный он. Неуютный. Как протопить, особенно зимой?

Монах не ответил, но поманил меня за собой и приблизился к дверям. Двое мужей, облачённые в наши, северные, одежды обменялись с Селвиком кивками, а меня наградили подозрительными взглядами. Воины были похожи на хускарлов Гутфрита, только вместо амулетов в виде копья Вода они носили на груди спираль единого бога.

Боевые братья, что шли позади нас, показали мои вещи.

— Гость безоружен, — хором заявили они.

— Точно? Может перепроверим?

— Точно. — Я встал перед ними, раскинув руки в стороны. — Я с вестью для короля, а не с дурным умыслом. Но если нужно, унизьте меня ещё раз. Вижу, вы здесь это любите.

Селвик тяжело вздохнул и молча покачал головой.

— Да бог с тобой, — отмахнулся хускарл. — Проходите.

Второй охранник распахнул перед нами окованные железом створки. Первым вошёл монах, я следом. Вооружённые братья с моими пожитками остались за порогом.

Едва попав внутрь, я закашлялся. В нос мне ударил странный запах — вроде бы горела смола, но аромат у неё был тяжёлый, дымный, удушающий. У меня сразу же закружилась голова, а в носу противно защипало.

Отец Селвик взглянул на меня с сочувствием.

— Не по нраву драгоценный фимиам?

— Ничего, привыкну, — прохрипел я. — У нас нет таких смол. Мы травы воскуриваем.

— Заморская. И священная. Если окурить дом этим фимиамом, то злые чары уйдут.

Я хмыкнул. Зачем тащить из-за моря какой-то фимиам, если зло отлично прогоняет полынь? А уж если смешать с чертополохом и шалфеем... Но я решил помалкивать, чтобы лишний раз не раздражать этого подозрительно дружелюбного монаха. Мне требовалось только переговорить с Альриком-Элерихом, и ради этой встречи, судя по всему, следовало прикусить язык. Кажется, месть сделала меня чересчур язвительным.