К исходу 28 июня оказалось, что Минск полностью окружен. На какое-то время бои вдруг стихли, и Антонина упросила командира отпустить ее домой – проведать семью. Она бежала через весь город сломя голову, огибая бесконечные руины. Чудесный, светлый и красивый Минск теперь было не узнать: он являл собой горькое зрелище. Целых домов практически не осталось, и если бы девушка не помнила, куда идти, точно бы заплутала: улицы как таковые почти перестали существовать.

Выглядело теперь всё так, словно на красивый город, выстроенный заботливыми руками многих талантливых людей, некто тупой и злобный сверху набросал огромные, начиненные взрывчаткой металлические шары, которые сначала катились, ломая все на своем пути, а после рванули, оставляя громадные воронки. Потом этот кто-то поперся дальше на восток ломать, крушить и жечь.

Когда Антонина прибежала к своему дому, она его не узнала: не было больше на том месте красивого купеческого особняка, построенного в конце XIX столетия. Вместо него возвышалась полуразрушенная коробка, все нутро которой выгорело и было засыпано обугленными досками и балками. Девушка стояла и не могла понять: где же ее мама? Где дочки?

В этот момент откуда-то сбоку из-под обломков вылез старик. Весь перемазанный сажей, он держал в руках побитый эмалированный тазик. В человеке Антонина узнала Петра Григорьевича – их соседа по лестничной клетке. Увидев девушку, старик аккуратно подошел к ней и сказал:

– Прости, дочка.

– За что, Петр Григорьевич? – удивилась Антонина.

– За то, что скажу тебе, – старик помолчал, собираясь с силами, потом сказал с невыразимой болью в голосе. – Все твои погибли вчера, дочка. Налет был. Авиабомба упала прямо в центр дома. Я в это время в магазин ходил, думал хлеба прикупить, а когда вернулся…

Антонина не слышала старика. Она с широко распахнутыми и наполненными ужасом глазами смотрела на дом. Не плакала. Не кричала. Окаменела словно. Стояла не шевелясь и смотрела, как ветер кружит над руинами какую-то обгорелую бумажку.

– Ты поплачь, дочка, легче станет, – сказал сосед.

– Спасибо, Петр Григорьевич, – севшим голосом тихо сказала Антонина. – Мне в часть надо вернуться.

И она, развернувшись, и чтобы не заорать, как смертельно раненый зверь, прикусив губу до крови, которая струйкой потекла по подбородку, побежала. Так быстро, как только могла. Словно хотела оказаться как можно скорее от того жуткого места, превратившего ее любимую семью в ворох обгорелых обломков. Лишь оказавшись в километре от части, среди леса, Антонина остановилась и закричала. Так громко и страшно, что если бы услышал кто – шарахнулся в ужасе от этого нечеловеческого звука. А когда кончились силы, женщина пошла по пыльной дороге, с трудом передвигая ноги и роняя слезы.

***

То, что началось потом, напоминало кромешный ад. Если бы только Лёля не была комсомолкой и не верила в то, что там, за облаками, никакого Бога в помине нет, а раз так, то никакого поземного мира, где мучаются грешники, тоже не существует. То есть где-то очень глубоко в душе, конечно, еще оставались какие-то смутные представления о некой всемогущей силе, которая управляет этой Вселенной. Но если Бога не существует, то нет ни ада, ни рая. Почему же тогда в те страшные часы казалось, что ад все-таки существует, несмотря ни на что?!

«Значит, всё-таки что-то там есть, – думала Лёля, с ужасом глядя на небо. – Там, высоко-высоко, кто всем управляет. Ведь не может так оказаться, что мы здесь предоставлены сами себе! Тогда же эти проклятые фашисты всю планету захватят». Эти мысли о существовании силы, которая смотрит на нас сверху, были, по большому счету, переданы девушке матерью. Только Маняша старалась ото всех скрывать свою веру, – времена были такие, мягко говоря, сложные. Сначала, в Гражданскую и особенно сразу после неё, в 1930-х, эпоха богоборчества. Потом вроде как власть стала помягче к религии, но внешне этого никак не показывала.

Потому Маняша скрывала ото всех свои тайные походы в церковь. Однако на Пасху с доками красили яйца и пекли куличи, а на Рождество украдкой поздравляли особо близких людей с этим праздником. Да и другие важные даты старались не забывать: Красную горку, Вербное воскресенье, Троицу и другие. Только Вале и Лёле мать старалась преподать это всё как русские народные традиции, чтобы девочки не пострадали ненароком. Только старшая первой поняла, какова истинная подоплёка этих праздников, и с возрастом постаралась отойти от них. Лёля пошла по её стопам, но она с детства была более восприимчива и эмоциональна, и потому мысли о существовании Бога глубже проникли в её сознание.

Когда над городом закрутилась огромная, в несколько десятков километров, черная карусель из немецких бомбардировщиков – «Хейнкелей», и когда на Сталинград посыпались первые тонны взрывчатки, разрывая город на куски, Лёля в ужасе прыгнула в небольшой окоп и закрыла голову руками. Вокруг стоял страшный грохот, и девушка раскрыла пошире рот, чтобы не повредило барабанные перепонки. Сверху на неё летели куски земли, пахло горелым, и дышать было тяжело.

От города понесло жаром: взорвались и заполыхали, исторгая в небо огромные клубы черного дыма, цистерны с мазутом на берегу Волги, земля дрожала так, словно по ней били громадным молотом, и девушка, раскрыв рот – чтобы не контузило – смотрела, как подпрыгивают мелкие комочки глины прямо перед ее глазами. В какой-то момент, не выдержав страшного напряжения, Лёля вспомнила, как это делала мама тайком от всей семьи, и медленно перекрестилась, прошептав: «Господи, спаси и сохрани!»