Стоя возле бойцов, я молча пил ледяную воду. Не спешно, поскольку стоило сделать большой глоток, как сразу заломило зубы. Водичка-то была, словно из холодильника. Даже удивительно, почему. Наверху такая жарища, а чуть ниже уровня земли – почти лёд. Но думать об этом слишком долго не пришлось. Солдаты заговорили о том, что здесь им снова придётся держать оборону от немцев. Кто-то слышал, как говорили командиры: сейчас наша батарея и батальон – единственные части красной армии, что остались на этом направлении. Подмога уже в пути, но нужно продержаться до её прибытия.

– А сколько держаться? – робко спросил я. Чувствовал себя мальчишкой, который влез в разговор взрослых мужичин. Хотя здесь мне почти 30 лет, старше многих. Только внутри-то я молодой парень из XXI века, а здесь, в первой половине ХХ-го, самостоятельными и взрослыми становились намного раньше.

– Сутки примерно, – послышался ответ. Это сказал какой-то рядовой из пехоты, среднего телосложения, с перевязанным предплечьем: через бинт просочилась и давно потемнела кровь, и это сказало, что рана давнишняя.

– Выстоим ли мы целые сутки? У нас ведь оба орудия вышли из строя, – сказал я тревожно и прикусил язык, когда несколько пар глаз уставились на меня удивлённо.

– Ну, мне так показалось, – добавил я, поняв, что ляпнул лишнего.

Кто-то выругался, помянув мою матушку недобрым словом. Я, дополнив из ведра флягу, поспешил убраться отсюда. Пока возвращался, ругал себя за излишнюю болтливость. Кто меня за язык тянул? Вдруг состояние артиллерии – военная тайна? И вообще. У парней, может, только и надежда, что их сзади мы прикрываем, танки выбиваем. А теперь что выходит? Им с немецкими панцерваффе один на один? «Тьфу, дурак!» – обругал я себя.

Петро не стал ничего говорить. Он от меня и так уже натерпелся. Передал ему флягу, а он вдруг обрадованно сообщил:

– Тут речка неподалёку, пошли лощадей поить!

Я обрадовался тому, что нашлось хорошее занятие. Пока вели животных на водопой, спросил Петра, откуда он про речку узнал.

– Ти бачив би, яка гарна дівчина сюди приходила! – мечтательно ответил Петро.

– І яка? – в тон ему спросил я насмешливо.

– Твої очі, мов криниця

Чиста на перловім дні,

А надія, мов зірниця,

З них проблискує мені,

– романтично продекламировал напарник, прикрыв глаза.

– Ого! Не знал, что ты такой знаток украинской поэзии, – улыбнулся я.

– То це Іван Франко. Чув про нього?

– Ну так… – неопределенно ответил я.

Петро недовольно покачал головой.

– Что тебе не нравится? – спросил его. – Подумаешь, Ивана Франко он цитирует. А ты про Бориса Пастернака слыхал?

– Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела,

– рассказал я. – Что, не слышал? А как насчет «Василия Тёркина»?

– Это кто такой? – спросил Петро.

– Поэма Александра Твардовского, одно из главных произведений в его творчестве.

«Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава,

Кому темная вода, –

Ни приметы, ни следа»,

– что, не слыхал?

Петро отрицательно помотал головой. Я раскрыл рот, чтобы окончательно пристыдить своего напарника незнанием советской литературы (сам-то её только в школе проходил, да и то мельком в 11 классе), но вдруг до меня дошло: что я несу?! Какой Пастернак, какой Твардовский?! Всё, что я цитировал Петро, написано было когда? Поэму стали в газетах публиковать только в сентябре 1942-го, я же сам о ней реферат писал. Ну, а «Доктора Живаго», откуда стих, Пастернак и вовсе… Его ведь даже запретили в СССР публиковать!

«Нет, – подумал я расстроенно. – Надо мне всё-таки побольше молчать и слушать, пока не вляпался».

Глава 62

Мать, читая письма Лёли, улавливала растущее напряжение между строк. Валя её успокаивала: она знала из рассказов о войне, что зенитчики стоят за передовой линией обороны. Потому им гораздо безопаснее, чем тем, кто находится в окопах напротив врага.

– Мамочка, всё с ней будет хорошо. Конечно, опасно, но на войне всюду опасно, а она у нас умная, высовываться не станет, – говорила Валя. Маняша согласно кивала, но не верила ни единому слову: Лёля, с её горячим сердцем, отсиживаться в окопах не станет. Она ринется в самое пекло, сорвиголова, а лучше бы сидела подальше, но… Характер такой. Упрямый и решительный. Так что не верила мать заверениям дочерей. Всё равно это война. Там стреляют и убивают. Там никто не может быть абсолютно спокоен за свою жизнь.