Потянулись дни, до каникул было очень далеко, зато профессор начал брать девушку на операции, приучая и к виду крови, и внутренностей, воспитывая умение быстро находить решение. Не самый молодой врач будто что-то чувствовал, стремясь передать свои знания и опыт девушке, отчего та сильно утомлялась, но не роптала, с молитвой встречая новые испытания. А еще очень помогал Аркаша, к которому Мэйделе, кажется, начала привыкать.

Зимняя сессия все приближалась, отчего с одной стороны становилось все страшнее, а с другой… После сессии каникулы… Мама! Мамочка! Манеру девушки писать слово Мама с заглавной буквы профессора отметили, но ничего по этому поводу не говорили, а вот студенты удивлялись. Но девушка была активной, от работы не отлынивала, как-то успевая совмещать общественную работу, институт, не забывая при этом о синагоге, чему немало способствовал всегда готовый помочь Нудельман.

– Пельцер, зайди к секретарю, – попросил ее кто-то из комсомольцев, на что девушка кивнула. Институтский комитет комсомола часто давал Гите поручения, с которыми она справлялась, не ропща и не задавая лишних вопросов. Даже на политинформации девушка рассказывала так интересно, что посещаемость занятий была почти стопроцентной.

– Кто за то, чтобы послать Гиту Пельцер представлять… – на всякие городские мероприятия девушка также отправлялась с улыбкой, возвращаясь с неизменной благодарностью. Еврейскую девушку заметили, причем по слухам чуть ли не сам Мехлис 86 , отчего провокаций в отношении Гиты не было совсем.

«Здравствуй, милая Мамочка! У меня все хорошо, даже очень. Вчера на практическом занятии мне доверили держать крючки 87 , это было так интересно, хотя и немного страшно, но я будущий врач и должна уметь все. Как ты там? Как Папа и Йося? Сдается ему медицинская наука? Скоро уже и зимняя сессия, а потом мы соберемся все вместе за нашим столом, да?» – Гита писала каждое письмо, как молитву, будто разговаривая с Мамой, предугадывая ее ответы, и читать эти листы, заполненные буквами древнего алфавита, было как-то очень тепло. Циля ждала каждого письма, отвечая своей Мэйделе. Девочка была в Москве совсем одна, разве что мальчик… но каждую минуту чувствовала свою Маму рядом, что ощущалось в каждой строке.

– Не надо нервничать, – улыбнулся профессор, еще вчера наблюдавший счастье девочки от похвалы Спасокукоцкого, очень круто взявшегося за этого почти ребенка. – Вы все знаете, вот и расскажите мне…

И Гита рассказывала, зачастую увлекаясь, но ее не останавливали – профессора еще помнили себя самих, радовались за нее, за ее желание нести избавление людям, поэтому с удовольствием принимали экзамены. А растерявшая страх девушка радовалась от каждой отличной оценки, великолепно сдавая сессию и тем самым приближая день отъезда домой. Ее стремление было заметно многим, потому Гиту, которую все чаще начинали называть Мэйделе, не нагружали.

Вот наконец последний экзамен оказался позади, и литерный поезд, уведомив всех паровозным гудком, был готов увезти ее вместе с Аркашей домой. Лязгнули сцепки, поплыл назад Киевский вокзал, отмечая начало пути домой. Счастливо улыбаясь, ехала домой а идише мэйделе. 88

– Мама! Мамочка! – кричала Мэйделе, чуть ли не вываливаясь из вагона, несмотря на недовольство проводницы.

– Мэйделе! – ветер принес ответный крик, и, едва лишь поезд остановился, девушка оказалась в объятиях Мамы. – Как ты, малышка?

– Мамочка… – шептала, не замечая своих слез, Гита, обнимая и целуя самое дорогое существо на свете, а с перрона смотрел на это Аркаша, думая о том, какой же Мэйделе еще, по сути, ребенок.

– Мэйделе! – Ривка, приехавшая на день раньше, обняла сестренку, не расцеплявшуюся с Мамой.

У них было совсем немного времени – всего десять дней, но это были их дни, поэтому Нудельман, лишь поздоровавшись с тетей Цилей и Ривкой, хотел уже отправиться домой, что ему сделать, разумеется, не дали. Все вместе Пельцеры и Аркаша отправились домой, а Гита рассказывала. Она рассказывала, как соскучилась, как ей плохо без Мамы, как она счастлива вернуться домой. Снег скрипел под подошвами зимних ботинок, а семья шла домой, совершенно не замечая заснеженной Одессы.

Уже дома, рассевшись за столом, хотя Аркаша, извинившись, все же ушел, Гита, Ривка, Йося, Мама и Папа смотрели друг на друга со счастливыми улыбками. Дети вернулись, хоть и ненадолго, домой, и было в этом что-то действительно волшебное. Мэйделе жалась к обнимавшей ее Маме, за окном стоял январь тысяча девятьсот сорокового года, последнего счастливого года, но ни Гита, ни Мама этого еще не знали. Сейчас они сидели за общим столом, делясь своими успехами, и только Гита, полузакрыв глаза, грелась в тепле Маминых рук.

– Тяжело тебе, доченька? – тихо спросила Циля свою младшую.

– Ничего, Мама, я справлюсь, – радуясь возможности поговорить на идише, ответила девушка. – Главное, чтобы ты улыбалась.

– Тяжело нашей Мэйделе, – заметил Йося, видя это выражение неземного счастья на лице сестры. – Может быть, стоило перевести ее в Одессу?

– Нет, Йося, – покачал головой Изя. – Мама права, там ее будущее, вот закончит, будет уважаемым врачом и у нас.

– Как бы я хотела забрать вас всех с собой, – тихо проговорила Гита. – Просто сунуть в карман и увезти, чтобы вы были рядом.