– Кто отец?

– …

– Так кто отец ребенка, Мунира?

– Ветер, – выкрикнула та, опустошенная, разбитая. – Тень ветра.

Этот ответ, пульсирующий намеком на ужас, побудил семью несчастной взяться за дело, чтобы стереть следы постыдной ситуации. Они поспешили найти подходящего жениха для Муниры: аскетичного ученого, чья редкая борода доставала до впалого живота и чьи неоднократные попытки повторно жениться потерпели неудачу, потому что все невесты разбегались и никогда больше не показывались на глаза. Первая и единственная супруга тоже сбежала, но иначе, избрав обет молчания. Ученый решительно настроился на родство с аристократической семьей Муниры, на вступление в древние, запутанные и широко распространенные щупальца бизнеса, которые тянулись почти ко всем портовым городам мира, и уже начал процесс смены фамилии на более известную, что являлось частью сделки.

Однако вместо благодарности Мунира прижала к себе младенца, забралась на высокий выступ берега и приготовилась прыгнуть в пучины моря. Ее угроза самоубийства спровоцировала скандал и укрепила всех обитателей острова в уверенности, что молодая мать – совершенно невменяемая особа. И проклята богами, судя по всему. Много, много лет спустя, в один из моментов просветления, Мунира поведала Мухиддину несколько деталей из того времени: как она отдала свое сердце, не получив ничего в ответ, резюмировав рассказ словами «я больше не верю мужчинам»; как каждый месяц она выблевывала надежду в волны самого высокого прилива; как она оценивала качество некоторых дней, основываясь на количестве полученных оскорблений – чем меньше, тем успешнее.

– Нельзя убежать от собственной тени, – заключила Мунира тогда.

– Однако можно не обращать на нее внимания, – последовал ответ Мухиддина.

– Хватит, – фыркнула она. – Мы-то сами знаем правду. Даже когда лжем. – А потом добавила: – Большинство предпочтут заговорить о смерти, но не осмелятся признаться в одиночестве. Dua la kuku halimpati mwewe. Однако я все еще жива. Разве это не прекрасно? – А потом рассмеялась одной ей понятной шутке.

Когда Мунира пригрозила покончить с собой, ее уважаемый отец предал дочь анафеме, объявив ее махариму, проклятой. Сообщил во всеуслышание, что она умерла. И добавил:

– Ты, мой первенец, которому я дал все, растоптала мечты родителей. Ты выбросила на ветер право называться моим ребенком.

При этих словах отец Муниры заплакал от горя. А затем перенес свой бизнес, который давал работу множеству людей, и свой дом за пятьсот километров от острова Пате, приведя в ужас его обитателей, и обосновался на Занзибаре. Отвергнутый жених и его семья переехали следом. Последним напутствием мачехи Муниры стало пожелание падчерице:

– Сдохни. Но только после того, как мы покинем это проклятое место.

Родные бросили сломленную женщину с ребенком на острове Пате.

Она оплакивала их. И осталась в живых, хотя превратилась с тех пор в предупреждение для смелых и непокорных девушек, в напоминание о причинах упадка экономики архипелага. Теперь Муниру называли кидонда – «ходячая рана».

Несмотря на причиненные дочерью страдания, отец оставил ей ключ от одного из небольших семейных поместий, хотя, вполне возможно, это произошло по ошибке. Очень, очень осторожно Мунира въехала туда и принялась ждать выселения. Однако этого так и не случилось. Тогда она вздохнула спокойнее и зажила вместе с ребенком в новом убежище, вставая с первым утренним светом и отправляясь с дочерью в переноске убирать дома, готовить, мыть и заплетать волосы за скромную плату, лишь бы прокормиться. Затем разбила собственный садик с травами, цветами и приправами, ухаживая за растениями по очереди, копаясь в глинистой почве и сдабривая ее навозом, чтобы сделать вновь плодородной. Это занятие вылилось в открытие своего салона красоты и в торговлю притираниями и благовониями.

Мунира стала изгнанницей на острове, но дважды в месяц – только по ночам – она отправлялась на берег, отыскивала уединенную пещеру или большой утес и смотрела оттуда на темный горизонт, который служил воплощением тайных чаяний, в безопасности от острых зубов неукротимого мира. Там, укрытый пологом темноты, Мухиддин трижды замечал женщину во время своих прогулок после возвращения на Пате. В первый раз, почти два года назад, он отправился бродить вдоль кромки океана, увидел скользящую под серебряным светом луны тень и обмер от ужаса, но с облегчением выдохнул, когда понял, что она крепится к человеку, вернее, к женщине, словно высеченной из беломорита. В другой месяц другого года, в столь же темный час, омытые соленой водой тени Мухиддина и Муниры пересеклись, слились и разошлись вновь: два одиночества продолжили свой путь вдоль берега, прислушиваясь к внутренним переживаниям и испытывая непреодолимую тягу к призракам неизвестности и обещаниям прошлого, которые манили их посулами покоя. В третий раз Мухиддин заметил женщину в непроглядной тени одной из пещер возле моря. Они не подали вида, что увидели друг друга, однако в прошлый Новый год бывший хранитель океана, старавшийся сбросить оковы призвания, вновь проснулся в воде и по непонятной даже ему самому причине пришел к дому Муниры. Но не постучался, а лишь оперся о колонну возле двери и с тех пор старался отогнать любые мысли о неприкаянной женщине.

В некоторые из вечеров на острове Пате мужчины собирались на городской площади, чтобы предаться беседе. Это называли мабараза. В отсутствии телевизионного сигнала таким образом распространялись новости. Жители, в основном отставные госслужащие со свернутыми в трубочку газетами двухдневной свежести, обсуждали каждое напечатанное в статьях слово вместе с торговцами, рабочими разных специальностей и учеными людьми. Дети носились рядом и играли, женщины сбивались отдельными стайками и перешептывались. Над площадью разносились голоса, рассуждающие об извращенной политике Кении, о чрезмерно открытом, подобно дверям в борделе, подходе к любому вопросу правительства и о счете команд английской футбольной премьер-лиги. Мужчины острова разделились на три неравные группы: одни поддерживали «Арсенал», вторые – «Манчестер юнайтед», а последние – «Челси». Обсуждения часто затрагивали Кению, будто бы Пате имел хоть малейшее значение для страны, будто бы о существовании их отдаленного клочка суши знал хоть кто-то в мире.

Мухиддин поглощал сладости в компании этих мужчин, потягивал горячий горький кофе, играл в домино и высмеивал самовлюбленных жителей ближайшего острова Ламу. Когда-то Пате являлся самым важным местом побережья, главным мореходным узлом. Здесь производились и продавались военные корабли и суда сразу для нескольких наций. Мужчины старались перещеголять друг друга, рассказывая легенды о монстрах и русалках, а также перемывая косточки приезжим иностранцам. Одной из любимых тем для обсуждения в последнее время стал старик из Китая, который поселился в рыбацкой хижине и выращивал овощи в разбитом рядом огородике. Доставалось и обитателям материка, watu wa bara, и здешним nyang’au – политикам Кении. Шепотом велись разговоры о тайных месторождениях нефти, газа и золота на острове. Очень часто речь шла о воспоминаниях, об осколках былой славы родного острова, обломках великого прошлого.