Но, подобно трещинам и гребням, седловинам и перекатам, что были его, эта новая складка тоже была его. Она была частью всего, на что распространила свое поле сыворотка сладких частиц.

Что было телом. И было его. Хоть и не его телом. Большая часть которого утрачена. И поэтому не могло реагировать.

Запах ее глаз на морском побережье также теперь исчез, как и следовая паутина света нерва радужки, сквозь которую Имп Плюс проник в темноту, которая, как он теперь слышал, вваливалась к нему.

Темнота, что была его, знал он.

Поскольку в том, что было его.

Что было одной складкой из множества складок, из многих седловин, расщелин, трещин.

Темнота была его, потому что разламывалась. Она обвалилась и разломилась на части, которых, как он обнаружил, ему хотелось. Но разлом был настолько огромным, что его клетки, заслышав его, также разломились; и его клетки, завидев это, были глазами, втиснутыми во впадины, пока мешочки не лопнули, и водянистая влага не пролилась; так что глаза остались утопленными, а это и случилось в том, как он теперь знал, что он подготовился не помнить, но все равно помнил, хоть и не слово для этого. Это было как то, что он ощущал прежде, что оно тоже было здесь. Для него он также не мог найти слово.

Он знал лишь, что оно спрашивает. Вне того, какое он раньше чувствовал, он выяснил, что в свою очередь было вне слов, которые уже нашел. Клетки, заслышав и завидев разламывание, были иными, нежели само разламывание. Разлом был мягким, как клей. Клейкое единство разваливалось на множество губчатых единств, что потом становились намного, намного больше, а затем снова превращались в единства клея. Но десять к одному, что это и был клей. Десять клея к одному грэю. Но клей должен быть белым, а этот был темнее. И здесь звучало глубокое похрустывание, неслышное, словно бы предвосхищающее.

Ему хотелось слово для того, что раньше чувствовал: слово, какое больше было бы вопросом. Он хотел остановиться, пожалуйста. Но теперь обнаружил, что по темноте может сам разместить и снова разместить то, что поблекло или выключили: сладкий запах и нервы, полные света. Потому вот они снова, припомненные тут. Он думал, что может такое сделать, и без слов. Что не то другое, какое он чувствовал, и то было слово, которое больше вопрос.

Но сейчас от центра разламывающаяся темнота начинала разламываться.

На все больше и больше углов, но обратно, чтобы указать на точку растущего центра, из которого все углы ускользали прочь, как звезда темноты, вывернутая снаружи внутрь, углами. И расступавшаяся темнота забрала с собой сети нерва радужки, которые он заставил возникнуть вновь, и забрала сладкий запах ее глаз на берегу.

Поскольку перестать он не мог, и не мог перестать хотеть, и не мог вспомнить слово для того, какое он здесь чувствовал, что заставило его хотеть перестать, он тогда хотел быть не здесь. Но то, что вывалилось из хрустнувшей темноты, тоже было здесь, хоть и в расстояниях, что делились на все больше и больше все меньших и меньших расстояний. Поэтому, заглядывая внутрь складки, что была его, поскольку была она частью того, что было его, он также смотрел внутрь зеленой и сине-зеленой грядок светящихся ярких водорослей, ярких еще и потому, что мокрых. Видя больше зелень, чем сине-зеленое. Хотя обнаружил больше того и другого.

Больше, чем что?

Больше, чем до этого.

Он видел больше зелени, но теперь также видел меньше разного в большем. Он видел сферы до того маленькие и отделенные, как моргание глаза, и они двигались и были во множестве движений. Менее маленькие из этих сфер дышали быстрее, более маленькие так медленно, что другие движения внутри этих сфер были яснее. Зеленые сферы были хлореллой, потому что он подготовился припомнить хлореллу. Но сейчас здесь было немного больше, пока он смотрел, как будто некоторые члены зеленой популяции уже сбились в кучу за пределами видимости и теперь выступали, отталкивая в сторону других.

Это еще происходило.

Но чем больше становилась популяция хлореллы, тем больше Имп Плюс мог разделить их на взгляд, и потому зрение Имп Плюса находило все меньших и меньших.

И меньшие, которых он видел в каждой сфере хлореллы, — это диски или яйца сплюснутые и, что важнее, склоненные так, что, когда они двигались по клетке, их края улавливали свет, Имп Плюс мог это определить, потому что яркость, которая была повсюду, даже в тенях вдоль стен, что были стенками капсулы еще больше, чем стенками складки, была не одной, а многими, бегавшими в настолько маленьких индивидуальных пакетах, что в них имелось больше света, чем формы, и диски и яйца поворачивали свои края, чтобы получать эти выводки света.

Диски и яйца были просто зелеными, пока Имп Плюс не посмотрел на еще больше маленьких выводков света, прилетевших столкнуться с дисками и яйцами, а потом диски и яйца стали еще и оранжевыми, как внутренняя часть сырой моркови на срезе, и такой же желтой, как то, что он не мог припомнить, но тут же все зеленое, и он мог видеть оранжевое и желтое или же этого не видеть.

Что, как думал Имп Плюс, он такое мог.

Он призвал обратно сладкий аромат глаз и с ним карту нервного света. Но знал: что бы он ни мог сделать — никогда не сможет сделать то, что уже сделано.