Аникей с трудом оторвался от щели, вышел в сенцы. Ага, под бочок. Матрена ухватом по темени вдарит, забудешь, чем баба отлична от мужика. Улица встретила прохладой и темнотой. В хлеву шумно возилась свинья. Аникей заспешил через двор, зябко поджимая босые ноги. По-весеннему ледяная земля кусала за пятки. Поджимало так, что не было терпежу. Проклятая баба! Старческие пальцы лихорадочно потеребили завязки подштанников и затянули узел еще крепче. Холера те в бок! Увлекшись, не заметил, как от ворот отделилась черная, зыбкая тень и поплыла прямо к нему. Аникей приплясывал и ругался сквозь зубы, пытаясь сладить с тесьмой. На глаза навернулась слеза. Тень приблизилась, и участливый голос спросил:

— Помочь, Аникей?

Помогать нужды уже не было, старейшина Аникей Басов, большой по нелюдовским меркам человек, опорожнился прямо в портки.

— Ну тише-тише, не верещи, — попросил Рух, глумливо посмеиваясь про себя. Знатно пуганул старика, спасибо, не помер. И ведь не хотел пугать, так получилось, слишком долго ждать пришлось. Старикам пока в голову влезешь и дозовешься — наплачешься. А дело-то спешное.

— Ты? — Аникей выпучил глаза.

— Ну я, а ты кого ждал?

— Н-никого. Ну и сволочь ты, Заступа.

— Не лайся.

— Я в штаны напрудил!

— Новые принести? Я мигом, только скажи.

Аникей заохал, держась за промежность. Надрывно вздохнул и спросил:

— Чего тебе?

— Проведать зашел.

— Ага, поверил я. Чего надо?

— Слыхал поди, невесту-то у меня Ванька-постреленок отбил.

— Слыхал, — скорчил рожу Аникей. — Они как приперлись, ахнули все. Такой переполох поднялся, упаси Бог. Думали, пристукнул Ванька тебя.

— Пытался, чутка не хватило.

— А фурия эта, Марья, как с цепи сорвалась, люди поговорить хотели, так она на них кинулась, и пострадамшие есть.

— Горячая девка, — мечтательно причмокнул Рух.

— Мы к тебе, Заступа-батюшка, гонца посылали.

— Испугались?

— Как Бог свят, испужались. Куда мы без Заступы-то? Пропадем.

— Лестно.

— А гонец вернулся, грит, Заступа живой, показаться не показался, но ругательствами такими обложил, что и слышать не доводилось.

— А чего он орал? — пожаловался Бучила. — Может, я спал. Дело ли, человека будить?

— Не дело, — согласился Аникей и поморщился. — Так, стало быть, ты Марью-то отпустил?

— Отпустил. Добрый я.

— Ага, добрый. Точно, — Аникей подтянул сырые штаны. — Нешто побрезговал, батюшка?

— О том речи нет, свою пенку снял, — отмахнулся Рух. — Ты лучше скажи, Аникей, как на Марью жребий пал? Неужто Заступин мыт не собрали?

— Собрали, — затряс седой бородой Аникей. — Все до копеечки, как полагается, и людей в Новгород снарядили, да не срослось.

— Чего так?

— Устинья поперек дороги нам встала, — наябедничал старик. — Ты знаешь, ее слово в выборе невесты самое первое. Раньше-то она не совалась, поглядит, покивает, да и все, а тут словно вожжа под хвост угодила. Сказала, кости гадальные велели Заступе из своих девицу непорочную дать. А ежели нет, то будет два года неурожай, скотина охромеет и дети народятся страшилами. На Марью и указала.

— Устинье какой с того интерес?

— А не знаю, — развел руками Аникей. — Может, нет интересу, а может, и есть.

— Хм.

— Люди меж собой всякое говорят, — старейшина понизил и без того тихий голос до шепота и воровато огляделся. — У Устиньи дочка — Иринка, соков женственных набрала, и, дескать, замыслила мать выдать ее за Ваньку Шилова, а Марьюшку, невесту его, через тебя извести.

— Вот оно как, — удивился Бучила. Ну и Устинья! Решила и рыбку съесть, и все такое прочее. Хитрая баба. Дело приняло совсем иной оборот. Нехорошее чувство возникает, когда тебя попытались использовать.

— Устинья страсть как озлобела, узнав, что Марья живой вернулась и у Ваньки живет, — сообщил Аникей. — Чисто мегера. Сатаниил.

— Осатанеешь тут, — Рух потерял к старейшине интерес. — Тебе, Аникей, спать не пора? Любишь ты разговоры вести, прямо удержу нет.

— Так я пойду? — оживился старик.

— Так иди.

Аникей поклонился и засеменил к избе, смешно, по-журавлиному выставляя длинные, тощие ноги. Хлопнула дверь, лязгнул засов. Руха Бучилы на дворе уже не было, заполночные визиты продолжились.

V

Устинья Каргашина еще не ложилась. Глубокая ночь — лучшее время для отложенных дел. Тех дел, что белым днем не свершишь. Устинья не зналась с чертями и не молилась старым кровавым богам, до сих пор дремлющим в чащах и топях, не приносила в жертву младенцев и не летала на помеле. Хотя ведьмой была потомственной, получившей дар от матери, а та от своей его получила. Немножко гадалка, немножко колдунья, больше лекарка и мастерица в снятии порчи. Всего по чуть-чуть. Достаточно, чтобы быть нужной людям и не взойти на костер.