Гошка толкнул первую попавшуюся дверь и очутился в отцовском кабинете. Сунул бумажку в огромный фолиант на столе, но этого показалось недостаточно, и он костяным ножом для разрезания страниц утолкал записку под корешок книги, надеясь после, в одиночестве, вернуться к находке.

В испуге только успел пробежать взглядом по названию тома: буквы большие, рисованные, что-то про Русь.

А хлеб?

Гошка завертелся волчком и опрокинул корзину для мусора. «Прости меня, боженька!» — шевельнулось в мозгу, и краюха затерялась среди ненужных, скомканных бумаг.

Мать пришла не одна. Вместе с ней явился худощавый подтянутый человек. Глаза у него были холодные, стального цвета. Гошка не сразу узнал в нем поручика Голубева.

— Собирайся, сын. Юрий Михайлович отвезет тебя в Самару к тете Марине.

— Я не хочу в Самару...

— Твое желание не имеет значения. Так надо, Георгий, я тоже здесь не задержусь.

Так началась долгая одиссея екатеринбургского мальчика Георгия Кузнецова.

В Самаре поручик Голубев, ставший мужем тетки Марины, зверствовал в контрразведке. Потом, когда красные перешли в наступление, они целый год бежали на восток.

Опомнился Гоша только в Китае, в переполненном беженцами Харбине, странном русско-китайском городе, собравшем в своих стенах петроградских аристократов, уральских промышленников и сибирских купцов.

Отец, как к тому времени выяснилось, был убит. Но не красными, а обычными грабителями, которых привлек толстый бумажник адвоката-заговорщика. Мать на пути в Самару умерла от сыпного тифа.

В Харбине попечители мальчика не поделили оставшиеся капиталы и расстались. Голубев пошел довоевывать с Советами под знамена барона Унгерна, а тетка с золотом украдкой от племянника перебралась в Австралию.

Там, в Сиднее, Георгий ее отыскал, но тетка, скупившая несколько овцеводческих ферм, не захотела признать бедного родственника и сдала его в полицию.

Настали трудные дни.

Рано повзрослевший Георгий был грузчиком в Бомбее, продавцом мороженого в Бразилии, носильщиком в Марокко.

Судьба занесла его в Югославию, где он учился в русском кадетском корпусе, — белая эмиграция готовила офицерские кадры для армии отмщения. Но Георгию эти игры порядком надоели.

Кузнецов поморщился от боли и замолк, собираясь с силами.

— Рванул я тогда в Париж, там мне неслыханно повезло — устроился шофером такси. Со многими бывшими офицерами, разочаровавшимися в белой идее, подружился, а когда в Испании зашевелились фашисты, тайком перебрался туда, в интернациональную бригаду.

После поражения республиканцев он попал в лагерь для интернированных, чудом бежал — помогли французские друзья.

Целыми днями кружил Кузнецов вокруг особняка на Рю де Гренель. В этом особняке располагалось советское представительство. И не решился переступить порог. Да и был он тогда уже Жоржем Менье...

Слабел голос Кузнецова-Менье. Они, Воронков и Кузнецов, должны были встретиться дома в восемнадцатом году, а судьба свела их через четверть века на чужбине...

— Вернешься на Урал, поклонись...

Догорела третья свеча.

Совершенно неожиданно Димыч попал в больницу. Он возвращался домой, срезая путь через пустырь, и прямо на него из-за стены тополей вылетел мотоцикл. Удар пришелся скользом, но, падая, он стукнулся о бордюр и разбил голову.

Мотоциклист даже не остановился.

Случайность? Или месть банды Лысого? Саня и Даша были уверены — это Хорек.

В вестибюле травматологического отделения шел ремонт, доступ в палаты был запрещен. Ходячие больные спускались к посетителям, но Димыч к их числу не принадлежал.

Будь Саня один, ушел бы несолоно хлебавши. Но Даша не умела останавливаться перед запретами. Дежурный врач, дядька уже старый, лет тридцати, не устоял перед сногсшибательной улыбкой юной особы.

Победительница, а как иначе назвать Дашу, бросила Сане не первой свежести халат.

— Накинь. Валерий Петрович нас проводит.