На крутом подъеме на отроги Шамана лошадь под Петей совсем взмокла, останавливалась каждую минуту и пятилась назад, дрожа мышцами и раздувая закрасневшиеся ноздри. На его лице появилось злорадное выражение, точно мучения животного ему приносили облегчение.

— Ни черта, вывезет, — бормотал он и стегал лошадь взмочаленным прутом.

По ту сторону перевала открылась долина с редкими темными елями, похожими на кипарисы. Хребты, отступали, высясь на самое небо гольцовыми узорами, от них вместе с ветром дохнуло первобытной красотой и одиночеством.

Наконец в перспективе суживающейся долины показался прииск Раздольный. Слева громоздилась Шаман-гора, похожая на опрокинутый гроб. Оснеженная вершина, словно в обрывках серебряного глазета, заслоняла небо. Прииск с полдня тонул в густой тени; солнце здесь закатывалось на час раньше. В лучах солнца, еще цветут камень и снег дальних гольцов, а в долине уже теплятся огоньки. Шаман-гора совсем недавно служила местом сходбищ и съездом орочон для свершения религиозных обрядов. Горели костры у подножья, многочисленные роды встречались раз в год с тем, чтобы снова уйти в тайгу с оленями, своими охотничьими нульгами {73} . Демжский, Белетский, Коппюкжский роды, и с Тимптона, и с Учура {74} , и с самых верховьев дикого Алдана, и с Зеи. Долина наполнялась шелестом пасущихся стад, стуками топоров, гулом бубнов и гнусавыми воплями шаманов. В вершинах сосен и лиственниц пел ветер, запах сожженных внутренностей белых жертвенных оленей расстилался над горой… Теперь совсем иные звуки нарушали безмолвные горы. Прииск, недавно открытый, привлек сотни ловцов счастья. Неглубокий слой торфов сдирался, как кожа, обнажая золотоносный пласт.

Спрыгнув с лошади, Петя зашел к управляющему — партийцу, передал бумажку о своем переводе и, не задерживаясь, вышел. С сумкой и своим давним приятелем — чемоданом в руках — пролез в низкую дверь ближайшего старательского барака, осмотрелся в полутьме, заметил человека у железной печки за варкой ужина и, скривив губы, проговорил:

— Мир вам, и я — к вам. Можно?

С Раздольного виднелась знаменитая сопка, та самая, которая, по словам первых беглецов-теркандинцев, отступала перед ними, дразня голыми вершинами, ясными и далеко видными в прозрачном горном воздухе. Утрами она словно снилась во сне, едва проступая на фоне неба. От нее-то и вернулись слабые, трусливые и пришедшие в себя золотоискатели. Она, как грозная крепостная стена, сторожила дали, защищая их своей грудью.

На Раздольном уже знали, что на ключах речки Терканды не оказалось продовольственных запасов, обещанных молвой, а золото хотя и было, но совсем не сказочно-богатое, не богаче того, от какого ушли… Мимо Раздольного уже проходили редкие пешеходы, истерзанные тайгой и отчаянием, и несли проклятия штейгеру и другим темным пришельцам, сыгравшим на доверчивости приискателя.

Кончились ясные осенние дни. С севера и востока плыли низкие тучи, волочась по вершинам сопок. По долине метался ветер; порывистый дождь хлестал кусты; красная порода размазывалась под ногами. Петя работал табельщиком на хозучастке, возвращался продрогший и голодный. Поужинав, уходил в соседний барак, где при свете стеариновых огарков до полуночи шла игра в карты. Неиграющие сидели на нарах, бренчали на балалайке и напевали излюбленную «По дикой тайге Якутии». С нар, где гнулись спины игроков, то и дело раздавалось:

— У меня одна Терканда на руках, не играю. Дотеркандился.

Терканда стала нарицательным словом, обозначающим невезение, неудачу, несчастье.

Часто игра кончалась попойкой. Тогда барак битком набивался желающими выпить на чужой выигрыш. Затаивались ссоры, поднимался шум. Дверь открывалась и закрывалась, ветер пригибал пламя свечей, двигал на стенах широкие с отломанными головами тени.

Петя не отказывался от собраний ячейки, когда надо — сидел слушал и даже сам говорил, но охотней глядел на игру и буйное веселье старателей в соседнем бараке. Хоть и не пил сам с ними, но там он скорей забывался, сидя на нарах, распевая приискательские тоскливые песни; хлопал в ладоши или ложкой по столу, подбадривал плясунов, спорил, рассказывал о себе, слушал других… Время летело быстрее, не думалось, не испытывал тоски. Однажды, придя к себе перед утром, он отказался от завтрака, повалился на нары и заснул мертвым сном; у хозрабочих был выходной день. Старатели ушли на деляну. В бараке тишина. Сквозь холщовые окошки едва цедился осенний свет. Догорали дрова, из котла, вмазанного в каменку, вился парок. На колышках в изголовьях висели рубахи, штаны, сумки. Мерно капала вода из худого умывальника в ведро. Приходил артелец, подбрасывал дрова в печку, возился с ведрами, мыл пшено, картофель, но Петя продолжал спать. Снова было тихо. Наконец, в полусне, не открывая глаз, вспомнил, что он на Раздольном и старался снова заснуть. Какой-то непонятный звук, несколько раз повторившийся в тихом бараке, он сначала принял за кипение воды и за клохтание каши в котле. Звук становился явственнее, он скорее напоминал чавканье. Открыл глаза и готов был не поверить тому, что увидел. За столом сидел незнакомец, ломал куски от краюхи хлеба и совал в рот. Истерзанная ватная кацавейка едва держалась на его тоненькой фигурке. Тело виднелось всюду; рукава, оторванные до локтей, обнажали руки, похожие на кости без мяса. Жадно глотая, от кивал головой и трогал себя за горло: помогал пройти непрожеванной пище.

Петя спустил ноги с нар и спросил незнакомца, кто он и откуда. Гость медленно повернулся, поднял жуткие от худобы глаза и прохрипел.

— Дай воды.

Незнакомец торопливыми глотками влил в себя полную кружку и снова уставился на ковригу хлеба своими круглыми глазами. Предложенное мясо он съел так же торопливо, как хлеб. Наконец устало зевнул, полузакрыл глаза желтыми прозрачными веками.

— С Терканды?

— Оттуда, будь она проклята вовеки!

Он переполз от стола на нары и улегся, поджав ноги. Его дыхание, сначала тяжелое, совсем затихло, и можно было подумать, что странный гость прошел сотни километров лишь для того, чтобы умереть в бараке на травяном матраце, а не в сырой тайге на камне.

Когда вернулись артельцы и отобедали, он вдруг поднялся.

— Пообедали? Что же не разбудили!

Ему налили супа и отрезали ломоть хлеба. Теперь он не собирался спать, чувствовал себя бодро и даже шутил. К нему пристали с расспросами.

— Мы ведь ничего толком не знаем. Говорят, а мало ли, что говорят.

— Дайте вздохнуть, ребята. Сейчас расскажу. У кого махорка послабее, а то крепкой не могу курить, голова кругом идет. Будь она проклята вовеки!

Он уселся с цигаркой в зубах и непохожий от худобы на взрослого, прежде чем приступить к рассказу, курил и улыбался.

— Нечего рассказывать. Длинные рубли от Амура до Терканды — одинаковые.

Отправился он с прииска Пролетарского. Толпа росла с каждым днем. Откуда люди взялись! Будто из тайги, из каменных щелей выползли очумелые золотоискатели. По снегу катилась черная лавина. Снег смесили тысячи ног. Никто не знал местности. Снег с каждым днем покрывался твердой блестящей коркой, по которой отказывались идти лошади. Колени животных и людей краснели от крови. Топтались на одном месте: два шага наст держал, на третьем — проваливался. Конские трупы сначала доставались бредущим позади целехонькими, нетронутыми, но скоро их так начали обрабатывать топорами и ножами, что на снегу оставались одни кости.