Петя принялся перечислять пороки, укоренившиеся на приисках: пьянство, курение опиума, проституция, картежная игра, эксплуатация старостами членов артели, контрабанда, грязь, клопы, вошь!

— Вот кто пьет из вас кровь!

Оратор по-житейски подошел к каждому недовольству старателей и, соглашаясь со многими обвинениями, высказанными против треста, ругал массу за некультурность и разнузданность.

— Кого я не обругал еще? — спросил он, повернувшись на трибуне.

— Якторг и кооперацию, — подсказали из толпы.

— Правильно. Чуть не забыл. За то, что завозят духи, пудру, шелковые чулочки, да и то дамские, галстучки, лакированные туфельки и подвязки, а кайл, сапог и топоров не хватает.

— Ходов к тачкам нет!

— Верно — и ходов. Не станем перечислять, они сами знают. Легче шурф в таликах пробить, чем перечислить все грехи кооперации. Но, товарищи, кооперацию и Алданзолото легче исправить. Этим уже занялись. А вот вы-то хоть немножко начали это дело? За два месяца у контрабандистов отобрано двадцать пудов золота. А сколько ушло? Двадцать пудов опиума. А сколько выкурено? Два убийства за полтора месяца. Два явных. А сколько тайных, о которых знает только мать-тайга? Но оставим тайные. Поговорим о явных. Кого убили? — Петя вытянулся весь, в молчании оглядел толпу. — Кого же убили? Женщин. Убили на глазах, и убийцы скрылись безнаказанно. Значит, все сочувствуют убийству. Может быть, не нравится, что я говорю о таких мелочах?

Оратор ждал ответа. Раздались крики:

— Не все такие, зря клепаешь на всех!

— Ясно — не все. Если бы все — иначе пришлось бы разговаривать нам. Так я спрашиваю: сколько же надо содержать милиции? Если мы будем продолжать в том же духе — придется увеличить штаты, а хотелось, чтобы милиционеры и судьи походили безработными. А то они убеждены, будто без них все станет, будто они самые главные.

Лидия внимательно следила за извивами мысли Пети и не могла понять, чего он хочет от толпы. Не развлекать же он вышел на трибуну? И когда оратор ловко и незаметно свернул на тему о перестройке нардома, невольно заулыбалась, силясь разглядеть выражение его насмешливых губ. Он между тем рассказывал: в нардоме будет клуб, читальный зал, библиотека, кино, театр, зал для физкультуры. Зима долгая, надо где-нибудь попрыгать через барьеры и повертеться на турнике. Все будет в нардоме, кроме спирта и опиума. Конечно, не будет там и спекулянтов, ни русских, ни корейских, ни китайских, ни якутских. Он объявил, наконец, что есть группа старателей, инициативная группа, которая уже внесла по пять золотников с человека и хочет построить своими силами нардом. Но группа мала, необходима помощь массы. Необходимо дело размахнуть шире, чтобы не осталось ни одного, кто не участвовал бы в строительстве культуры на далеком Алдане. И не прошло нескольких минут, — он уже голосовал.

— Кто за, поднимите руки. — Вскинул обе руки кверху и продолжал: — Большинство! Теперь, кто за отчисление пяти золотников с кайлы? — И снова вскинул обе руки. — Большинство! Против не будем голосовать. Против, видно, те, кто не пришел и не придет на Алдан. У них есть свои клубы, в наш им далеко ходить.

— Правильно. Даешь нардом! — прокатилось по толпе.

Флаг извивался; красная ткань на фоне темной тайги рдела огненными причудливыми изломами. Казалось, митинг происходит где-то в нарядном городе, на берегу теплой реки. Лидия тронула мужа за рукав.

— Замечательно! Как он хорошо сумел сказать о нардоме!

Но торжество было кратковременным: толпа после минутного раздумья спохватилась. Одобрительный гул превратился в спор о пяти золотниках. Против отчисления никто не возражал, но почему пять золотников? Старателей возмутила неправильность голосования: даже не подсчитывались руки.

— Может быть, я двадцать отдам, только за глотку не бери, вот что. Переголосовать надо. Пять золотников! Ишь, губы открыли на чужое. Не дам я ни золотника, когда так!

— Нам теперь нечего заботиться, принесешь в контору сдачу, вычтут что полагается и — конец.

— Ни черта подобного. Не имеют права.

Старатели волынили, но все же дело было сделано. Поспорив, погорячившись, разругав все, что попало на язык, они отхлынули от трибуны. Толпа растекалась, расползлась, поредела. В харчевнях визжали скрипки, кричали гармонии, бухал барабан бродячего оркестра. На отвалах устраивались с закуской и выпивкой и ожидали воды из сплотка, чтобы развести спирт. Тени от людей уже значительно удлинились и похудели. Какого же она дьявола не идет!

— А ты думаешь, скоро она шесть верст пройдет. Уклон, поди, в одну сотку.

— Сказал — сплоток вылез бы вон на ту высоченную сопку. — В тысячную уклон, а не в сотую. Надо ей пройти по такому уклону.

Для старательской массы сплоток являлся настоящим подарком. Вода из Ортосалы добывалась каторжным трудом, ее носили и возили за три-четыре километра. Она и дарила, она же и крала у приискателя огромную долю его заработка. По утверждению опытных таежников, снос при оборотной грязной воде был не меньше двадцати пяти процентов. Поэтому так празднично шумела толпа в ожидании воды из чистейшей горной реки.

Для драгоценной гостьи приготовили удобные стоки к бутарам и американкам, — новые сосновые желобы напоминали усыпанные песком тропинки. Но вода все еще не приходила. Все теснее напирали старатели к устью сплотка, и уже в глазах у многих вместо добродушия начинали поигрывать насмешливые искорки. Бывали такие случаи, ждут водицы, а она дошла до половины сплотка и стоп, не хочет дальше идти: неверно рассчитан уклон. И в группе начальства заметно волновались. Шепетов стоял возле края, облокотясь на борт, благодушно поглядывал на инженера и техника, но вдруг выпрямился.