– Да, выбор друзей, возлюбленных и собак – дело ответственное, – согласилась фрейлина. – Ко всем, у кого есть зубы, надо очень аккуратно подходить.

– А вот кошек, говорят, беспородных не бывает, – влезла я. – Даже у самой простой уличной кошки есть какая-нибудь порода.

– Кошки все аристократки, согласна, – ответила королева. – Но я бы не завела кошку, они не слушаются, не привыкают, и никогда не знаешь, что у них на уме.

– То есть, тебе нужны породистые и послушные? – подколола Нику Оля.

– Да, – спокойно подтвердила королева. – Они предсказуемые, надежные и благородные, что еще надо?

Все задумались и какое-то время молча пили кофе.

Я вспомнила Тапоню с ее «энергичной дворняжкой» в отношении Мартышки. Едва ли Тапоня могла сама такое придумать, скорее всего, повторила за своей мамой. А значит, это суждение взрослых шикарных женщин, к которым в моем понимании относились Ника и ее мама. А вот Тапонина мама – в моем же понимании – относила себя к ним сама.

– А я кошек больше люблю! – пришла к выводу я, нарушив затянувшееся молчание.

– Ну да, – усмехнулась Ника, – ты же у нас восточная царевна. Вон иранцы как обожают своих кошек, они для них символ свободы! Их даже в дом не берут, чтобы не мешать гулять самим по себе.

– Да, мне отец тоже рассказывал, что везде на Востоке кошка – фетиш.

– Что такое фетиш? – спросила Анька, королевская сестра.

– Предмет поклонения и обожания, – снисходительно пояснила фрейлина. – В Иране, в Египте, в Индии и во всей Юго-Восточной Азии кошек очень почитают. Особенно, мусульмане, у них вообще кошка священное животное. По преданию даже их маленький молельный коврик образовался от того, что пророк Мухаммед решил помолиться, но на ковре спала кошка. И чтобы не тревожить ее сон, он потихоньку отрезал себе маленький кусочек ковра, а кошке оставил все остальное.

– Хочу быть кошкой! – засмеялась королева. – Где мой Мухаммед? Я позволю ему отрезать кусочек моего ковра!

– Не приехал в этом году твой Мухаммед, – захихикала Анька. – Прибереги свой ковер для кого-нибудь другого!

Я подумала, что девчонки имеют в виду Вовчика или Филиппка, но уточнять не стала. Какая разница, если в этом году ни того, ни другого с нами нет.

В другой раз за кофе обсуждали московские школы, и Ника спросила меня, как же мы с бимарестанскими мальчишками тут учимся, если школы нет? Я рассказала про Светлану Александровну и обмолвилась, что хуже всего дело у нас обстоит с математикой и пионерией. Моих одноклассников приняли туда еще в третьем классе, а я так и осталась октябренком.

Королева успокоила меня тем, что математика девушке все равно не нужна, но с пионерами все сложнее:

– А вот в том, что ты не пионерка, в Москве лучше не признавайся и не наживай себе проблем!

Со знанием дела Ника посоветовала мне заранее попросить бабушку купить мне в «Детском мире» пионерский галстук и перед школой просто его повязать. Рассказала, что ее подруга так и поступила, когда осталась в Бейруте, где работали ее родители, после того, как там закрыли посольскую школу.

Из королевского рассказа мне больше всего понравилось, что мы с моими бимарестанскими товарищами не одни на белом свете, кого родители прячут «в шкафу» в странах, где нет советской школы. Но сама мысль о самовольном повязывании на шею «частички революционного красного знамени» почему-то казалась мне кощунственной.

– А если сама стесняешься, любого взрослого попроси, тут у нас все коммунисты, – поддакнула фрейлина. – На фронте так в партию принимали, прямо в бою. А у нас тут как раз война.

– Точно! – согласилась королева. – А если спросят, важно заявляй, что в пионеры тебя приняла «первичная ячейка КПСС посольства СССР в ИРИ». Иначе тебя затаскают по собраниям! Не потому что у тебя в школе плохие злые люди, а просто так положено – регламент.

Королева вспомнила, что ее класс принимали в Музее Революции, они произносили «какую-то тупую присягу и отдавали честь, как солдаты, и ничего интересного в этом не было».

Я поблагодарила Нику за совет, видно было, что говорит она искренне, а не глумится, как это часто бывало с ней в прошлом году. Должно быть, за этот год она тоже, как сказала бы моя мама, «подозрительно быстро повзрослела».

Я вспомнила, что и папа намекал мне на возможность «самоприняться» в пионеры – когда я носилась с Олиным письмом, где она описывала, как в Москве принимали в пионерию нашу параллель. Я тогда очень расстроилась. И чтобы меня успокоить, папа пошутил, что они с мамой тоже могут принять меня в пионеры в торжественной обстановке – только вместо Красной площади на мейдан-е-Фирдоуси.

Мама тогда раскричалась, что он «посягает на святое» и папа притих. Потом я слышала разговор между родителями. Мама осведомлялась, нельзя ли попросить посольскую парторганизацию принять нас с Серегой в пионеры, чтобы, вернувшись в Москву, мы не чувствовали себя белыми воронами? Папа отвечал, что никто на себя такую ответственность не возьмет, потому что дети в стране вообще находятся нелегально. Но если они сами повяжут мне галстук, а в Москве я скажу, что меня приняла в пионеры первичная посольская ячейка, проверить это будет невозможно.