Вокруг ахнули. Кто-то негромко выразил свой восторг. Обидчица попятилась, зажимая рукой нос.

К Марте проталкивался Пирс.

— Идемте со мной, милая девушка, — бесстрастным учительским тоном произнес он.

Лицо Пирса напряглось от сдерживаемого гнева.

Толпа расступилась, пропуская их. Держа Марту за правую руку, Пирс повел ее к выходу.

Когда они проходили мимо, Санджей услышал, как Пирс прошептал:

— Отличный ответ, Марта. Но задерживаться здесь тебе не стоит. Без тебя все быстро успокоятся.

— Я очень горд, — признался Айоне Джейк. — Я ведь тренер Марты и, как вижу, кое-чему смог ее научить.

— Здесь есть врач? — крикнул учитель, зажимавший бумажным платком кровоточащий нос высокой школьницы.

— Санджей, ваш выход! Дежавю! — воскликнула Айона.

— Я медбрат! — вздохнув, отозвался Санджей.

Воодушевленные успехом Марты, они вместе шли к вокзалу по ярко освещенным, людным улицам Вестминстера.

— Тебе было страшно перед выходом на сцену? — спросил Санджей, не успевший оттереть кровь, попавшую на руки из разбитого носа обидчицы.

— До жути страшно! — призналась Марта. — Если честно, я не ожидала, что будет такая прорва народа.

— Пропасть, — поправила ее Айона. — Слово «прорва» имеет другое значение. Тысяча извинений, но после стольких лет работы со словами невольно залипаешь на грамматику, лексику и прочее.

— А лично мне грамматика по барабану, — призналась Марта.

— И не только тебе. Очень многим. Надо, пожалуй, и мне отвыкать от этих правил. Тем более что я теперь больше уже ничего не пишу, — с сокрушенным видом произнесла Айона.

— Айона, мне просто не верится, что вы позволите этим мерзавцам из журнала одержать верх. Нельзя допускать, чтобы Эд Ланкастер победил. — Услышав ненавистное имя, Лулу зарычала, но Эмми продолжала: — Вы должны показать им, на что способны! Ваша работа не закончилась после увольнения. Вы по-прежнему остаетесь журналисткой и психотерапевтом. Это ваша суть. Если у кого и есть жизненный стержень, так это у вас.

— Эмми, дорогая. Вы очень добры. Я понимаю, что вы стараетесь меня растормошить и уговорить согласиться на вашу авантюру… простите, на эксперимент с YouTube. Я восхищаюсь вашей напористостью, но, боюсь, по-прежнему вынуждена сказать решительное «нет».

АЙОНА

Айона и Би сидели около большого эркерного окна в гостиной пансионата, глядя на старинный парк. Айона живо представляла себе давнюю эпоху и почти видела призраки гостей, возвращавшихся в поместье после охоты на оленей. Они поднимались в эту самую гостиную, пили чай и хвастались своими охотничьими успехами. Близость к смерти заставляла их ощущать себя более живыми.

Сегодняшний день не был ни лучшим, ни худшим. Би ее не узнала, но хотя бы поняла, что у Айоны дружественные намерения и ее можно не бояться. В лучшие дни вроде того, когда Айона привезла с собой Диктатор, Би вспоминала, кто она и где находится, и их общение проходило почти так же, как в старые добрые времена. Но случались и другие дни, совершенно невыносимые. Би смотрела на гостью с недоумением и страхом, пятясь от протянутой ею руки.

Айона полезла в сумку, достав старый фотоальбом в потертом кожаном переплете. Ей нравилось прикасаться к фотографиям, а не просматривать их в каком-нибудь облачном хранилище, где они перешивались с миллионами других воспоминаний, изгнанных туда тысячами незнакомых пользователей. Все эти праздники, свадьбы и дни рождения обитали в неосязаемом пространстве Интернета, ожидая, когда их на мгновение извлекут оттуда или удалят ради экономии места в «облаке».

Альбом открылся на странице, озаглавленной «1 декабря 1992 года — ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ БОРЬБЫ СО СПИДОМ».

— Би, ты помнишь? — спросила Айона, пододвигая ей альбом. — Мы участвовали в марше на Даунинг-стрит и тебя арестовали, когда ты нашим плакатом ударила полицейского по голове.

Би водила указательным пальцем по фотографиям.

— Они устроили столько шума из-за пустяка. Полицейский был в шлеме, а плакат был картонным и размок под дождем. Вреда не больше, чем если по молотку ударить мармеладкой. Мы просто наткнулись на расистов и гомофобов, искавших предлог, — сказала Айона, переносясь в то время.

Ощущение пережитого страха сохранялось в ней до сих пор. Она помнила, как пыталась пробиться сквозь полицейский кордон и вызволить Би; помнила свой гнев и бессилие, когда ее любимую в наручниках заталкивали в полицейскую машину.

Вот и сейчас она отчаянно пыталась пробиться к женщине, которую любила, но расстояние между ними было гораздо больше и преодолеть его оказалось намного труднее, чем полицейский кордон. Это расстояние превращалось в пропасть: темную, меняющую очертания, наполненную невидимыми преградами, где Айона могла передвигаться лишь ощупью.