— Спасибо! — поблагодарил он и засмущался.

И было странно наблюдать, как этот большой, сильный человек зарделся от похвалы. Не часто, наверное, она выпадала на его долю. А Николай Петрович подумал, что все услышанные им сегодня песни были о простых вещах, даже о самых простых, соотношение в них высокого и обыденного было в пользу обыденного. Те же очень простые вещи, из которых, собственно, и состоит жизнь, при ином соотношении высокого и обыденного воспринимались бы совсем по-другому, как откровение, как прикосновение доброй и нежной женской руки, после которого распахивалась дверь в мир неведомый и долгожданный и сбывалось несбывшееся. Да, да, все было в соотношении высокого и обыденного, в пропорциях, выражавших удовлетворение от обладания синицей и полное равнодушие к журавлю, такому прекрасному и такому недоступному в кипящей сини.

Костя сидел со стороны лесной опушки, и его огромная тень быстро перемещалась по черным кронам.

— Вы не из тех людей, которые несут в мир раздор и беспокойство, — говорил Ракитин. — Вы прочны и основательны — так, Эрнест? — и если вам этого не говорят, то это подразумевается.

— Когда говорят, а когда и подразумевается, — сказал Ядгар Касымович, хитровато щурясь на огонь. — После вас нам это почему-то перестали говорить.

— Я вижу, ты серьезный человек, — сказал Костя. — Расскажи, будь так любезен, что вы сделали со своим хлопком? У меня жена текстильщица. Так она который месяц одно и то же долдонит. Опять, говорит, мы двести девчат посадили вычесывать пыль и грязь из узбекских хлопковых рекордов. Вот и расскажи о ваших рекордах, от которых у всех глаза на лоб лезут. Что вообще представляют из себя эти ваши ежегодные шесть миллионов тонн хлопка, за которые вас сначала на руках носят, а потом матерят в хвост и в гриву?

— Спроси о чем-нибудь полегче, — сказал Николай Петрович.

— Ага, в слабинку угодил! Ты только не стесняйся, чужих, сам видишь, между нами нет. Ты частенько садишься в нашу «Волгу», и мчит она тебя, куда указываешь, надежная и безотказная. Вот и мы хотим, чтобы вы нам не туфту поставляли, а хлопок настоящий. Еще мы хотим, чтобы не батыры ваши гранаты-виноград к нам в Нижний привозили по шесть рублей за килограмм, а государство. Кавказцев на рынках поубавилось, так теперь от ваших не продохнешь. На заводы не идут, не по ним это. А купля-продажа — по ним.

Не прост, не прост был вопрос крановщика Константина. Но Ракитин работал в учреждении, которое отвечало за положение дел в республике во всех буквально сферах и, значит, мог на него ответить. Он давно уже работал в этом учреждении и многое знал, но далеко не все. Однако того, что он видел и знал, было достаточно для создания картины весьма впечатляющей, но сумеречной. И черт-те что происходило в этих сумерках! После смерти Первого горизонт стал проясняться. Но, странное дело, чем больше светлел горизонт, тем сумеречнее становилась картина, бывшая при жизни Первого радужной, феерически оптимистичной. Шесть миллионов! Шесть миллионов тонн хлопка при любой погоде! И успехи и достижения на всех других участках. Так вот, горизонт прояснялся, а картина пройденного с Первым пути линяла и блекла, яркое на глазах тускнело и плесневело, на глазах превращалось во мрак непроглядный. Верил ли Ракитин прежде в прочность тех красок, которые теперь так быстро видоизменялись, словно и не картина была перед ним, а рукотворный хамелеон? И да, и нет. Сдержанно он относился к этим ярким прежде краскам, но под сомнение их не ставил, до отрицания не доходил. Он допускал какое-то вполне естественное, при непреодолимости человеческих слабостей, самолюбование, какую-то приукрашенность, но небольшую — ну, некоторую тенденциозность, что ли, может быть, и вредящую объективности, но вполне объяснимую в горячке подведения итогов. Первый обожал хорошие итоги, которые показывали хорошее продвижение вперед на всех направлениях и отбрасывали немеркнущий свет на него, это быстрое продвижение обеспечившего. И незаметно это «выше, лучше и ярче» обогнало действительность, оторвалось от нее и пошло отдельно, как тот командир в повести Куприна, который на параде вовремя не повернул и продолжал идти прямо, чеканя шаг, гордясь и любуясь собой, а вся часть, вся компактная масса повернула и теперь удалялась и удалялась от своего командира.

— Никогда не было у нас этих шести миллионов тонн хлопка, вот ведь в чем дело, — сказал Ракитин, потупясь.

— Как не было? — премного удивился горьковчанин Костя. — Ну, вы даете! Всю страну разыграли.

— Давали, а теперь расхлебываем. Если уж в природе чего-то нет, то утверждение о том, что оно есть, недолговечно и разрушается от первого же основательного соприкосновения с действительностью.

— Ну, ловкачи! Ну, художники!

— Стыдно-то как! — сказал Ядгар Касымович, ни к кому не обращаясь.

Николай Петрович вспомнил нелегкую осень 1983 года и разговоры, все более открытые, все более громкие о том, что шести миллионов тонн узбекистанского хлопка не будет в этом году и не было прежде, и совершенное неприятие этих разговоров Первым: ему, конечно, докладывали, и он закипал и наливался глухой яростью, но земля вдруг становилась зыбкой, и Первый чувствовал все увеличивающуюся непрочность того, на что он опирался: вот-вот за обычным подземным толчком, толчком-предупреждением, последует катастрофический, и катаклизм поглотит его и безропотное его окружение. Тогда, наверное, Первый понял, что такое бездна отчаяния. Она могла равняться только бездне одиночества. Николай Петрович представил, как в свою последнюю командировку по республике Первый ехал полями Хорезма, уже опустевшими, и как по пути его следования тысячи людей вкладывали хлопок в коробочки, проделывая операцию, обратную уборке урожая. Первого уверяли, что на полях еще есть хлопок, и он хотел лично убедиться в этом, и ему позволяли убедиться лично: да, хлопок есть. Что при этом чувствовали люди, которые вкладывали хлопковые дольки в сухие коробочки, не имело значения. Значение имело лишь то, чтобы Первый был доволен, чтобы у него перестало щемить сердце.

Ракитин подумал, что показуха поднимает голову всегда, когда не делается дело и есть пути ухода от ответственности, проторенные ушлыми предшественниками. Конечно, не Потемкин, князь Таврический, ее автор. Выдавать желаемое за действительное должностные лица научились задолго до него, он лишь придал этим деяниям блеск и размах, равный незаурядности его натуры. Но что-то в этом показушном мире вдруг испортилось. Прозвучали вопросы, ответить на которые в прежнем духе и прежнем тоне не удалось. Заверения попросили заменить фактами, и мрак недобрых предчувствий стал сгущаться в душе Первого. И в соседней Каракалпакии инфаркт сначала свалил его, а потом остановил его сердце. А может, и не инфаркт это был вовсе?

— Мы никогда не выращивали шести миллионов тонн хлопка, — повторил Ракитин. — И вовсе не нужно было столько времени, чтобы увидеть это. И школьнику ясно, что шесть миллионов тонн — это сумма составляющих, то есть собственно волокна, ради которого возделывается хлопчатник, и семян, дающих масло и жмых. А вот из слагаемых, при обратном сложении, этой суммы почему-то не получали уже лет десять. Миллион тонн непостижимым образом куда-то улетучивался, не становился ни волокном, ни маслом, ни жмыхом. Выход волокна упал с тридцати двух до двадцати шести процентов. Это и есть самое неопровержимое доказательство того, что одного миллиона тонн из шести просто-напросто не существовало.