Пала предутренняя тишина. И Николая Петровича сморил сон. Но перед тем как забыться на час-другой, он еще подумал, что ежегодный двухпроцентный прирост промышленного производства давно уже никого не удовлетворяет. На уме у всех было одно и то же: страна ждала прихода сильной и яркой личности, творца новых человеческих отношений, отношений, возможных только между людьми, у которых развязаны руки.

Город мертвых обрамляли деревья, тополя и карагачи, густо посаженные и уже успевшие заматереть. Голые и мокрые их ветви плотно сплетались, небо неопределенного цвета давило. Из-за шершавых стволов выглядывал гладкий мрамор обелисков. «Как грибы в лесу», — подумал Николай Петрович, бегло оглядывая памятники и деревья с гирляндами ворон на макушках. Одна ворона вдруг провалилась вниз и, замахав крыльями, грузно полетела. Оставленная ею ветка пружинила долго. «Здравствуйте, пиявки!» — сказал он про себя, обращаясь не к воронам. Предстояло самое тяжелое в этой давящей процедуре. Покойница хотела, чтобы ее похоронили рядом с сыном, которого белая горячка свела в могилу четыре года назад и в смерти которого она винила себя, ибо никто другой этой вины за собой не знал и не чувствовал. Ее последнюю волю и исполнял Николай Петрович, ее племянник. Он вошел в неказистое присутственное заведение и поискал глазами, к кому обратиться. За древним вылинявшим столиком сидела тихая женщина и оформляла покойников. Николай Петрович поздоровался и сказал, чего он хочет.

— Подхоронять — через начальника кладбища, ему надо самому посмотреть, — объяснила женщина и показала в окно человека во дворе, к которому следовало подойти.

«Карусель пущена», — подумал Николай Петрович и пошел во двор. Мужчина выслушал его и сказал:

— Между могилами должно быть два с половиной метра, тогда, уважаемый, пожалуйста.

— Метра два там есть, это точно, покойница сама позаботилась, — сказал Николай Петрович.

— Вы говорите, сыночек ее четыре года как помер? Мало. Только через двадцать лет дозволяется…

— Поехали, посмотрим.

— Какая карта?

— Сто четвертая.

— Ого!

Это прозвучало как «край света».

Замельтешили памятники и коричневые стволы. Хозяин кладбища отрешенно молчал. «Сколько он с меня выжмет?» — подумал Николай Петрович. Сейчас это не имело значения. Правила игры устанавливались не им, от него только требовалось их соблюдение. Постепенно он перестал замечать мелькающий фон.

Ночной звонок вырвал Николая Петровича из объятий сна. «Муся? — подумал он. — Отмучилась, бедная? Сейчас мне это скажут».

— Папа! Муся уже все, отошла, — зачастил Ашот, его зять. — «Скорая» пока здесь, но все, все! Приезжайте.

— Муся? — спросила жена.

Он кивнул, и она кивнула и всплеснула обреченно руками. Ничего неожиданного, и все равно это удар обухом по голове. Всплеск злой тоски и несогласия. Он довольно быстро поймал такси и вскоре был на другом конце города. Муся лежала на полу, бездыханная. Платье на ней было ситцевое, чулочки, туфельки. Две незнакомые пожилые женщины уже суетились подле, готовясь обмыть и переодеть в чистое; покойница обо всем позаботилась и белую подушечку для гроба пошила вчера. Слегка приоткрытый рот выражал недоумение, как будто она запамятовала слово, которое хотела сказать. Морщины нехотя разглаживались, годы словно начали обратный отсчет. Страдание покидало ее лицо, уступая место тихой отрешенности от всего земного. «Тысяча девятьсот десятый, — вспомнил он год ее рождения. — Через два месяца ей исполнилось бы семьдесят восемь. Последняя!» Она была последней из девяти детей его бабушки, Марии Мартыновны. Она на два года старше его матери, но мать ушла раньше, вот так же в одночасье, и он застал хладеющее тело, как и сейчас. Последнее «прости» так и не преодолело расстояния, их разделявшего. К отцу он тоже не успел. Он почувствовал обнаженность души и открытость ветрам, холодным и горячим, всяким. Теперь он первый стоял на линии бушующих и сталкивающихся стихий, никем не заслоненный; следующей — ему хотелось верить, что не скоро еще, — была его очередь.

«Следующий!» — услыхал он, но не понял, мужским или женским был зовущий голос.

Женщины попросили его помочь, и он оторвал от пола голову покойницы, неожиданно тяжелую, а потом поднял и безвольные руки. У Муси было неожиданно белое, совсем не старческое, не дряблое тело. Ее обмыли, одели, положили на стол. Повязали косынку, сложили руки на груди, покрыли тело саваном. Когда все это сделали, торжественно и скорбно стало в комнате. Громко тикали часы. Занавесили зеркало и экран телевизора. Лицо Муси разгладилось еще, морщины исчезли. Смерть примирила ее со всеми; жизнь сделать этого не могла. Она была теперь очень похожа на бабушку. Неимоверно большой нос занимал добрую половину лица. «Она последняя, кто знал мать и отца до моего появления на свет, — подумал Николай Петрович, не отрывая от покойницы пристального взгляда. — Последняя из девяти». Он вспомнил, что его бабушка прожила до 98 лет. В девяносто лет она сломала ногу и остальные годы лежала, прикованная к постели. Это была женщина поразительной жизнестойкости. Из рук дочерей она вырывала работу, любую, даже самую грязную, она не умела без работы, без занятых рук. Мозг отказал ей раньше, чем сердце. И она спрашивала у Муси: «Ты кто?» Потом это же она спрашивала у его матери, младшей своей дочери. И звала давно умерших детей: «Са-ша! Нико-лай!» — пронзительным, ломающим душу криком. Ни одному из детей не передалось ее железное здоровье.

Он вспомнил, что последний раз видел Мусю шесть дней назад, в субботу, на станции метро. Она позвонила из вестибюля и попросила его спуститься к ней. Дойти до его дома ей уже было тяжело. Он поспешил к ней. Она встретила его чистой улыбкой, так редко озарявшей ее темное от веснушек лицо. И он отметил, непроизвольно, в мгновение одно, как она усохла и что последняя черта ее где-то рядом. Она стояла у стены, выложенной желтым мрамором, и улыбалась. Он обнял ее и поцеловал, и она, еще раз обдав его чистой улыбкой, сразу сказала:

— Я поеду, я очень устала.

— Отдохни, пожалуйста, у нас, — попросил он.

Она покачала головой. Она передала ему саквояжик и пустую коробку для хранения шляп. В саквояжике лежали два килограмма мяса и баночка сметаны, полученные ею по пенсионной книжке.

— Спасибо, — поблагодарил он и принял из ее рук эти ненужные ему вещи.

После того как умер Юра, ее сын, она стремилась избавиться от вещей; все они ей явно мешали, давили на психику, напоминали, может быть, задавали вопросы. Она дарила их родным и знакомым, которые не знали, что делать с этими давно вышедшими из моды вещами: в тесно заставленных квартирах барахла и так невпроворот. Она обижалась и настаивала. Настаивать она умела, и проще всего было взять подарок и не перечить, а потом поступить с ним по своему усмотрению. Николай Петрович знал, что его двоюродная сестра в Москве распаковала всего одну Мусину посылку — первую — и потеряла интерес к остальным. И все, кто принимал эти дары чистого сердца, потом тихо ликвидировали их.