«Так-так-так! — пропел Ракитин. — Товарищ Отчимов, где же ваша хваленая зоркость? Здесь создали видимость того, что партийная работа ведется на уровне, и вас, человека многоопытного, это устроило. Почему, позвольте полюбопытствовать? Не потому ли, что вам по душе показуха?»

Да, на этом отлично отлаженном производстве в партийной работе торжествовал самотек. На девяти собраниях из двенадцати с докладом выступил директор. Он анализировал, давал указания, рисовал перспективу. Но делал это так, словно вел производственное совещание. А выступления коммунистов были безлики. Николай Петрович не нашел ни одного критического замечания. Конечно, они были, но не фиксировались и не исполнялись. В постановлениях были одни декларативные призывы. Улучшить! Усилить! Повысить! Но никто еще не изобрел весов, которые бы измерили влияние громких слов на конечный результат.

Тяжелая картина бездеятельности открылась Ракитину. Только на бумаге существовала комиссия по контролю деятельности администрации. Посты народного контроля за год зафиксировали три пустяковых нарушения — по одному на двадцать контролеров! Николай Петрович раз отчитал секретаря за беспомощность, второй, третий. Все то, о чем он спрашивал и что должно было учитываться и делаться, не учитывалось и не делалось.

— Мы это поправим! — внушал ему Тен. Кивки его головы были похожи на поклоны невидимому божку. — Мы это непременно поправим, а вам огромное спасибо за ценные советы.

Советов за какой-нибудь час Николай Петрович действительно дал немало. Потом вздрогнул от неожиданной догадки. «Стоп! — скомандовал он себе. — Тут нет упущений, тут все не так. Тут линия поведения. Товарищу Тену удобна бездействующая партийная организация, и он устроил, чтобы ее возглавил этот бесхребетный и бессловесный человек. Директор здесь и администрация, и общественность. Но для чего ему такое сосредоточение власти в одних руках? Только, пожалуйста, без спешки, без скоропалительных выводов. Надо внимательно посмотреть, кто вы и что вы, дорогой Иван Харламович».

Ракитин перевел разговор на нейтральную тему, поблагодарил за прием и уехал. У него стало складываться убеждение, что не так уж вездесущ товарищ Отчимов, раз в городе бездействует крупная партийная организация. Но почему это устраивает умного директора? «Неверно ставишь вопрос, Коля! — сказал он себе. — Перед тобой не директор вообще, не абстрактное должностное лицо, имеющее влияние и вес в радиусе своих полномочий, а конкретный Иван Харламович Тен, которого ты увидел сегодня впервые. Он — хозяин, и второе лицо у пульта управления ему не нужно. Почему, однако, этот человек привык полагаться только на себя?»

Ночь обостряла чувство вины, делала его непомерным. Под его давящим бременем я не мог пошевелиться. Я не мог спать под этой тяжестью и с этой болью. Ночи стали нескончаемо долгими и донимают меня, словно изнурительная работа на солнцепеке. Пришли дни великого стыда. Всего того, что бросило меня к Кате и что совсем недавно радовало меня, как ребенка, было не надо, не надо, не надо. В мою жизнь властно вошли перемены, а я, как истый консерватор, восставал против них. Катя должна уехать. Пусть она поймет меня и уедет, думал я. Все вокруг было зыбким, непрочным. Однажды мне показалось, что я просто перелег из одной кровати в другую. Издалека Рая уже виделась мне женщиной без недостатков. Ореол мученицы украшал ее, как семь лет назад — наряд невесты. А Катя чувствовала, что я перестал принадлежать ей одной. Той полной ясности, к которой она так стремилась и которой было достигла, опять не существовало, и неопределенность изматывала ее двусмысленностью и туманными контурами завтрашнего дня.

Я лежал с открытыми глазами и вслушивался в ночь. Пришло ощущение, что я никому не нужен. Оно пришло и распоряжалось, и командовало, как наглый, незваный гость. Оно везде совало свой нос, и все ему не нравилось, все было не так, все было плохо — хуже некуда. Я был беззащитен перед этим назойливым гостем. Было в нем что-то от стихийного бедствия: неотвратимость, что ли. На Катю тоже наваливалось это чувство. Вдруг, не переступив никакой черты, ни обо что не споткнувшись, видишь ненужность своей работы, тщетность предпринимаемых усилий, ложность и эгоистичность замыслов, ненужность самого себя. Преотвратное это состояние. А куда скроешься от навязчивого гостя? «Черный человек глядит на меня в упор, и глаза наливаются голубою блевотой…» — продекламировал я. Оставалось использовать последнее средство — запустить чем-нибудь тяжелым в его истуканье лицо.

Беспощадно реальные картины недавнего прошлого вставали не в ярком, дневном, а угнетающем, сумеречном освещении. Я увидел себя под одной крышей с Раей. Она уже все знала, и наша совместная жизнь стала невыносимой. Души обнажились, каждое прикосновение к ним вызывало новый всплеск боли. Нас пригласил к себе мой школьный друг, только что вернувшийся из Афганистана. Мы пошли.

— Знаешь, с чем нельзя свыкнуться? — говорил он. — С тем, что в тебя вот в этот самый момент кто-то целится.

Рае понравился этот дом и силы нашла порадоваться счастью молодой женщины, к которой приехал муж после опасной работы вдали от Родины. Она была благодарна за это приглашение. Она не слышала, как друг шепнул мне:

— Что с вами? На вас тяжело смотреть.

— Обыкновенное. Мы, наверное, не сможем быть вместе.

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Если помнишь, на твоей свадьбе я не веселился. Но все это не разговор. Помощь тебе нужна? Я сейчас состоятельный человек. Ты, конечно, уедешь?

— Уеду.

— Правильно. Есть вещи, которые трудно выносить. Это глаза человека, от которого уходишь навсегда.

Я обнял его и сказал:

— Я обращусь к тебе за помощью без всякого стеснения. Но пока не надо.