— Как ты мог… как ты мог проделать со мной все это и отвернуться? Трус! Жалкий, ничтожный. Я предвидела, я была готова! Ничего не сказать, уйти и не вернуться. В таком случае все надо было кончить много раньше. Хотя бы это ты понимаешь, порядочный человек?

Я еще раз обнял ее. Она резко отвернулась, вернее, отшатнулась от меня как от прокаженного.

— Что ж, езжай, — сказала она после краткого оцепенения. — Езжай, я разрешаю, я смирилась. А я останусь, пересяду в автобус. Чего доброго, я свалюсь с твоего мотоцикла.

— Нет, — сказал я. — Ты поедешь со мной и будешь крепко за меня держаться. Думаешь, мне легко? Ты, Рая с Дашей, и я посередине. Это такой пресс, который не оставляет живого места.

— Какое самолюбование! Заплакала бы, да слез уже нет. Столько громких слов, а что за ними? Не любишь ты меня.

— Не все так просто, маленькая.

— Не называй меня маленькой! Никогда больше не называй меня маленькой, слышишь? Я запрещаю тебе это.

Моя вина разрасталась, заслоняла белый свет.

— Как мне перед отцом стыдно! — воскликнула Катя. — Провалиться бы сквозь землю! Он мучается еще больше.

— Я позову тебя, и все у нас будет хорошо.

— Жалкий лепет! Как я могла принять тебя за сильного человека, как могла так ошибиться? Ты сейчас, сейчас, понимаешь, должен знать, сможешь ты без меня или нет! — нервно произнесла она.

Я привлек ее к себе. Послышался звук мотора, берущего подъем. Я разжал руки и отступил.

— Сейчас ты боишься даже как следует обнять меня!

Я подождал, пока проедет машина, и обнял ее снова. Она заплакала, зло, беззвучно. Почти без слез. Ее легкое тело содрогалось. Все ломалось и рушилось в ее жизни, и это было невыносимо.

— Мы поедем вместе, — сказал я тихо.

Катя порывисто повернулась, ее слезы высохли мгновенно. Я не видел, чтобы у человека надежда и вера возвращались так быстро.

— Вместе! Всегда вместе!

Мы не были похожи на заговорщиков. Скорее всего, походили на выздоравливающих. Жизнь вновь наполнялась содержанием, завтрашний день обретал смысл. К Кате вернулись уверенность и решимость, совершенно ее преобразившие. Теперь она сама обняла меня.

— Глупый! Нам будет очень хорошо вместе, — сказала она. — Как ты мог усомниться в этом? Мы созданы друг для друга. Это так очевидно, что тут и говорить не о чем. И все остальное, что вплелось сюда не без твоей помощи, завтра перестанет существовать. А ты намеревался оставить меня здесь. Воображаю, как торжествовали бы наши моралисты.

— Торжествовать будем мы, маленькая. А они пусть вертят пустые жернова.

— Знаешь, я могла бы этого не перенести, — вдруг призналась она. — Я бы очень старалась перенести это, ради отца. Но не ручаюсь, что перенесла бы.

Теперь то, что могла не перенести Катя, предстояло перенести Рае.

Была суббота, и Николай Петрович работал не полный рабочий день, а Катя не работала. Она встретила его во дворе. Она любила поджидать его и, как только он открывал двери, устремлялась ему навстречу.

— Избалуешь своего, девушка! — говорила Авдеевна. — Еще неизвестно, что хуже, когда много внимания или когда мало. То, чего мало, всегда в цене.

Авдеевна была мудра и знала, что говорила.

— Пусть, — отвечала Катя. — Мне нравится баловать мужа.

И продолжала выбегать навстречу, легкокрылая, светящаяся. Это становилось ритуалом.

— Коля идет! Ура, ура, ура! — возвестила она и побежала к калитке. — Коля мой идет! Ура, ура, ура!

Ее лицо светилось лукавством, ему пока непонятным. Он сказал:

— Чего-нибудь натворила? Сознавайся сразу, тогда прощу.

— Я — ничего, я — паинька, — прощебетала Катя и чуть коснулась его обнаженным плечом. — В универе вещь одну приглядела.

— Не время, маленькая.

— Нет, время, время! Это предмет первой необходимости. И — я зарплату получила, вот. А ты еще ничего не получил, вот.

— Зарплату ты вчера получила. И скрыла от меня.

— Вчера ты пришел поздно. Ты устал, и к тебе было не подступиться. Мне очень нравится эта вещь. Идем и купим ее. Сейчас я проверю, жмот ты или не жмот.

— Я жмот, — сказал Николай Петрович.

Они купили на толкучке стол и железную кровать с никелированными спинками, вышедшую из моды лет двадцать назад. Недорого, но он считал, что от новых капиталовложений в мебель и домашнюю утварь им пока лучше воздержаться.