— И как вам объяснили это? Ведь вы пришли на готовое.

— Мне сказали: «Чего краснеешь? Ты берешь только то, что тебе недоплачивает государство».

— Вначале все же было какое-то несогласие?

— Было.

— И чем же лично для вас оборачивалась щедрость пациентов? Молчите? Стесняетесь? Я вам помогу. С вычетом того, что вы отдавали за медикаменты и новейшую аппаратуру, у вас оставалось пятьсот в месяц.

— Меньше!

— Это не столь существенно. Все ли хирургические вмешательства фиксируются?

— Ну, зачем же? К примеру, директор привезет секретаршу или женщина придет, у которой муж за рубежом. А запись — это шаг к огласке. Есть случаи, когда гуманно не оставлять следов. Скомпрометировать ближнего, знаете, кое-кому всегда приятно.

— Может быть, не оставлять следов и гуманно, но брать за это тугие конверты… Вы крадете. Почему?

Каждый вопрос словно убавлял от Дрынченко по одному сантиметру.

— Если разрешите быть циничным, то на основании спроса и предложения, — сказал он. — Я предлагаю услуги, которые в цене.

— Не циничным вам надо быть, Андрей Климентьевич! Циничным вы уже были все эти годы, когда бросали утопающим веревку вместе с долговым обязательством. Кстати, сами получали с клиентов или перепоручали кому-нибудь?

— Бухгалтерию вела сестра-хозяйка.

— Понимаю. Получать из рук в руки не очень удобно. Пациент говорит одно, а глаза выражают совсем другое.

— У сестры-хозяйки шестеро детей и мужичок дрянненький.

— Эх, разжалобили! — воскликнул Николай Петрович, все более негодуя. — Сейчас я слезу пущу вместе с вами. Скажу: мало берете, берите больше! Еще вы можете сказать, что если вернете эти деньги, то вас свои клевать начнут и заклюют. Как будто мы вас одного выхватили из общей массы и выставили на обозрение. Мы со всех, кто у вас поборами занимается, спросим и потребуем.

— Со всех, именно со всех! — подхватил гинеколог.

— Трусите? — спросил Ракитин. И желчно усмехнулся. — Согласны стать лучше, но только вместе со всем вашим запаршивевшим окружением? Да проявите же хоть чуточку самостоятельности, хоть чуточку воли! Где вы росли? Кто ваши родители?

— Отец у меня портной, мать — швея. Жили мы как все, не подумайте чего-нибудь такого. Пацаном я все лето носился в трусах и босиком.

— Как и я! — сказал Николай Петрович, отчего-то радуясь этой подробности, отчего-то принимая ее всерьез.

— Хоть одна у нас будет точка соприкосновения. Мать у меня всегда довольствовалась тем, что было. Она и мечтать о большем как-то стеснялась. А папаня очень хотел, чтобы были и дом, и машина, и полная чаша. Не скажу, чтобы он преуспел; чего не было, того не было. Но в меня кое-что заронил. Вынужден сознаться в этом — заронил. Ничего не навязывал, но я, подражая отцу, кое-что и перенял. Вспомните наше время. Комсомол прошел мимо меня. Скучные собрания, самолюбование мальчиков и девочек, какие-то мелочные обиды, выяснение отношений. Всем нам тогда просто некуда было себя девать. Поговорили — а дальше что? Но то ли я вам говорю, о том ли? В лидеры я никогда не стремился, задачи и диктанты у меня не списывали. Я был как все. Не возникал — есть теперь словечко такое модное.

— Но деньги чужие впервые к вашим рукам прилипли не здесь же, не десять лет назад? Ведь не бывает так, чтобы все время — ни-ни, а вдруг на тебе!

— Откуда вы знаете? — Дрынченко вспомнил, как в детстве у матери заимствовал из сумочки кое-что без отдачи, у отца из кармана. Просить было неловко. Брал так, и обходилось. Признаваться в этом не хотелось. — Сюда я чистый приехал. Тут все само в руки шло.

— Кто, главврач ваш конвейер поборов создал?

— Не доискивался. У него тоже были предшественники.

— И никто не возмущался?

— Эти люди потом ушли.

— Ваша завтрашняя линия поведения?

— Что я! Вы всему нашему лечебному учреждению дайте встряску. Чтобы на меня не указывали пальцем: «Бессребреник! Бессребреник!» Между прочим, на месте государства я бы шире практиковал платную медицинскую помощь.

— За то, что вы явочным, так сказать, порядком делаете нашу медицину платной, знаете, что положено? А вы лепечете тут что-то про белую ворону. Да вы просто не успеете стать ею! Для вас реальнее стать вороной полосатой. Вам самому будет легче, как только вы прекратите брать.

— И прекращу! Прекращу! — закричал он.

— Экий вы, однако! Поглядеть — кровь с молоком. Что будет со страной, если все в ней, как вы, к себе грести начнут? Да все быстрее, да все ловчее! Полное раскаяние! И полное искупление вины.

— Знаете, мне уже легче. Чем больнее вы меня бьете, тем мне легче. Как вы догадались прийти ко мне, завести человеческий разговор? Я сделаю все, о чем вы просите. И больше сделаю. Только подумаю как.

— Подумайте, Андрей Климентьевич!

— Чай, наверное, вы теперь побрезгуете допить?