Михаил Орестович многозначительно посмотрел на Николая Петровича, и тот пошел к машине. Чай был так себе, не девяносто пятый, и хозяин из пиалы снова вылил его в чайник, но это не сделало напиток крепче и ароматнее. Николай Петрович вернулся, торжественно держа на вытянутых руках ляган с пловом, правда, уже остывшим, и две касы с огурцами и редькой.

— Пожалуйста, уважаемый! — пригласил Носов хозяина.

Замелькали ложки, ритмично заходили челюсти.

— Чего хлопок не собираешь? Вон какое раскрытие! — опять не сдержался Носов.

— Сначала арахис. За хлопок я только в ведомости распишусь, ничего не возьму.

— Тогда машины зачем вывел?

— Для начальства.

— Что, они не в порядке?

— Арахис выкопаю — сразу будут в порядке.

— Стратег! Не зря предки придумали притчу о своей рубашке, — сказал Носов. Теплее стало в землянке, уютнее.

— Что лучше, вагончик, юрта, землянка, шалаш? — спросил Николай Петрович.

Носов перевел, потом перевел ответ. Вагончик хуже сковородки. Шалаш лучше. В землянке жить можно. Через неделю Рахим отправит семью, а в ноябре сам уедет. Два прохода машиной, а на подборе он корячиться не намерен. Пусть запахивают. А юрта… юрта лучше всего. Но где достать? За ценой он бы не постоял.

Ракитин вспомнил выкупанного в пыли таджика-скрепериста, который тоже не постоял бы за ценой. Только у того в цене была кабина с кондиционером.

— Сколько дать директору, Рахим-ака? — опять спросил Носов. Он щедро, душевно улыбался. — Пять тысяч хватит?

— Пять тысяч — пять гектаров, — сказал хозяин.

— В личное пользование?

Рахим удивился его неосведомленности.

— А как же, уважаемый? Ну, и хлопка возьмете десять гектаров, без хлопка нельзя. Сделайте, как я! Денег не вносите и за хлопок ничего не получайте, расписывайтесь только.

Носов многозначительно кивнул.

— Директора-то как звать?

— Хаким Юнусович. Он все может, он большой человек.

— Спасибо тебе.

Они поехали, и Носов, посерев лицом, изрек:

— Гад, вот гад! Погубит хлопок. Пустит его под снег. Октябрь, а у него ни одного съема. Неужели мы таких людей воспитываем, а, Петрович? Я часто спрашивал себя, почему на целине плохо с хлопком. Теперь мне ясно. У гектарщиков хлопка не было и не будет.

— У Рахима арахис, — сказал Ракитин. — Он за свадьбу не расплатится никак. Поди, тысячу человек наприглашал. Всю махаллю. А в ферганских колхозах какие заработки? Там, где один человек справляется, председатель ставит троих. Все должны работать, у всех дети.

— Сколько, по-твоему, можно переселить из долины? Миллион можно?

— В самый раз будет.

— Нет, земель на миллион человек быстро не освоишь. У нас и воды столько нет. Вот заводы и стройки могут взять хоть два миллиона.

— Но не у нас в республике.

— В паспорте у тебя что написано? Что ты гражданин Узбекистана? Ты гражданин СССР. А в стране рабочих мест хватает.

Николай Петрович с этим доводом согласился. Но сказал о традициях, которые мешают покинуть родной дом и родной кишлак, и о трудностях акклиматизации.

— Мне дети босые на земляном полу покоя не дают, — возразил ему Носов. — Хотя бы сандалии, паразит, купил. Им цена рубль за пару.

Они вырулили на асфальт, и их обогнала «Волга», а затем и широкоскулый ульяновский вездеход. Ракитин не обратил внимания на пассажиров, а Носов воскликнул:

— Товсь, Коля! Тен покатил собственной персоной. Скорее всего, в сопровождении директора совхоза.

Держались поодаль. «Волга» и «уазик» встали на сером пустыре с несколькими котлованами под завтрашние дома. В трех местах были смонтированы коричневые керамзитобетонные панели. Тен их оглядел, ощупал. Директор, мясистый, с выпирающим животом, держался сзади. Тен что-то сыпал ему скороговоркой и не приближался. Тот кивал.

— Недоволен чем-то Тен, — определил Николай Петрович.

— Мне плохо видно.

— А ты представь, что это немое кино.

Тен развел руками, разочарованный размерами пустыря. Директор закивал чаще, энергичнее. Тен смачно плюнул и нырнул в свою машину. Проехали еще километра три. У конструкций, которые в завершенном виде должны были стать полевым станом, сцена повторилась. И повторилась она у следующего полевого стана, окаменевшего в начально-срединной стадии.

— Почему — в воскресенье? — спросил Носов.

Николай Петрович не знал почему. Но он знал, что этот директор не будет спешить ни с поселком, ни с полевыми станами, распекай его или гладь по головке. Не он придумал распыление средств, но оно его устраивало. Тен кипятился, грозно жестикулировал. Директор взирал на него с оторопью, как школьник на учителя, которому нельзя прекословить. Потом Иван Харламович юркнул в свою машину, и «Волга» покатила в одну сторону, а вездеход — в другую. Тен и директор не обменялись прощальным рукопожатием.