Они плещутся, смеются, пререкаются. Петик встал в ванне, спрятал руки за спину и заявил:

— Ты меня не ударишь по рукам, у меня нет рук!

Тогда Кирилл достал пластмассовые руки, отломанные от куклы:

— Я пришью тебе вот эти кривые руки. У тебя будут короткие кривые неумелые руки.

— А я… я тебе сделаю такой укол, что тебе до утра будет больно!

Я силюсь вспомнить, были ли у меня такие же веселые, беззаботные годы. Наверное, были. Конечно, были. Они были у каждого, кто вырастал в нормальной семье, и уровень материального благополучия тут ни при чем.

Сняла белье — его надо гладить. Поставила суп. Так и есть, Кирилл потерял половину пуговиц, некоторые вырвал с корнем. Протер брюки от тренировочного костюма. Чини, хозяйка. Моя классная руководительница — мы учились еще раздельно — никогда не делала замечаний за поношенную форму или заштопанные чулки, но безжалостно выставляла за дверь нерях, посмевших явиться в помятом фартуке или с несвежим воротничком.

— Мама, я его утопил!

Пора их извлекать из воды. Кирилл уже стесняется меня, и я только приоткрываю дверь и протягиваю мальчикам два полотенца. Достаю чистые трусы и майки и командую:

— Вылезать! Воду спустить! Вытираться сухо-сухо! Кто не вытрется сухо, у того простынет ухо! Пол подтереть!

Глажу Диме сорочки. Семь штук, на неделю. Руководствуюсь принципом: в одежде поменьше синтетики, и потому мучаюсь. Хлопотно стирать и гладить сорочки из хлопка.

— Мама, а что мы будем кушать? — спрашивает Петя.

Прошу его и Кирилла накрыть на стол. Салат из помидоров, огурцов и лука они готовят сами. Терпеливо строгают лук, воротят носы. Суп, гречневая каша, на третье чудесная бухарская дыня. Половина девятого. Я ем, не обращая внимания, вкусна ли пища. Если бы с нами за столом сидел Дима, у еды был бы отменный вкус.

Смеркается. Петик подкатывается ко мне, как колобок:

— Мама, ты включишь нам телевизор?

Хитрости ему еще не удаются, он простодушно улыбается. Его послал Кирилл. Как я буду с ними с двумя вдали от отца? Два-три его наезда в месяц, два-три праздника — это не в счет. А что в счет?

Дети вымыли посуду и сели у телевизора. Я включила стиральную машину. Кто ее видит, эту нескончаемую домашнюю работу? Кто ее взвешивает, оценивает, кто за нее благодарит? В десять Кирилл, более приученный к режиму, пошел стелить кровати. Петик остался. Хочет, чтобы я перед сном приласкала его. Только что они смотрели сказку, а все персонажи сказок для него — явь. Он не представляет себе, что бабы-яги на самом деле нет, ведь ее по телевизору показывают! Я выключила свет. В темноте на погасшем экране блеснула яркая точка. Снова блеснула. Наверное, выпуклое стекло отражало свет уличного фонаря. Я сказала Петику:

— Пошли, посмотрим, как гном подглядывает одним глазом.

Он напрягся, но позволил повести себя. Мы встали у экрана, потом я вернулась и плотно закрыла дверь. Стало совсем темно. Петик подбежал ко мне, не промахнулся. Прижался к моей ноге.

— Вон глаз гнома! — сказала я. — Какой яркий глаз!

— Гном добрый? — немедленно поинтересовался он.

— Добрый, — сказала я. — Но он не любит, когда маленькие мальчики много шалят и не слушают маму.

Он еще крепче обнял меня.

— Давай подойдем ближе, — предложила я.

— Давай лучше вдвоем! — сказал он. Яркое пятнышко на погасшем экране телевизора надолго запомнилось ему как глаз гнома.

Ну, денечек! А другие разве не такие? Да была ли я в Форосе, на берегу лучшего из морей? Все хорошее быстротечно, и только нудная домашняя работа никогда не кончается.

Остановилась машина и тут же уехала. Дима! По привычке я смотрю на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Сегодня он отнял у семьи всего пять часов. А за десять лет?

— Молодец! — приветствую я его.

— Что? — Он знает, что виноват и должен нейтрализовать мое недовольство.

— Молодец, что вспомнил, что у тебя есть семья.

— Никуда, как видишь, не делся.

Он обнял меня. Так он гасил критику в свой адрес. Устал, как и я. Кормлю его. Он тянется к газетам, я отодвигаю их. Вдруг стукнула дверь, вбежал Петик, щуря глаза. Сонный-сонный. Потерся лбом о колени отца. Засмеялся и убежал. Теперь он уснет сразу.

— Кирилл приехал, — сказала я.

— Ну! Спит? Ай, блин горелый! — Он приоткрыл дверь в детскую. С минуту постоял, разглядывая сыновей. Вернулся в столовую. Было ли ему хоть немного стыдно? Едва ли. Я налила ему чаю. Он придвинул к себе газеты. — У Картера опять семь пятниц на неделе, — сказал он. — Несерьезный человек американский президент. Его упрямо толкают на возобновление военного противостояния с нашей страной. И он поддается, еще как поддается! Предвыборные обещания отмел, ощетинился угрозами. Как нам иметь с ним дело дальше, скажи, пожалуйста?