Отпускаю язык и чуть наклоняю голову, прикусываю губами кожу на скуле Лёши, и тут же громко вскрикиваю от нетерпеливого и мощного толчка внутрь. Все накаляется ещё сильнее. Проволока, которая стягивает все внутренности в один огромный ком, вдруг становится колючей. Глаза закатываются, мурашки бегают по кругу, вообще не пропадая, а в горле сухо так, словно там образовалась пустыня.

И это тоже медленно.

Но очень вкусно.

Потому что Лёша делает это на грани сладкой грубости. Каждый толчок внутрь быстрый, резкий и мощный, впечатывающий меня в стену. Движение назад — до дрожи медленное.

И снова толчок. От которого весь воздух выбивается из лёгких.

Я не могу молчать. Меня прорывает на откровенные стоны. И когда Лёша чуть увеличивает темп, но совершенно не убирает ни доли резкости и силы — стону громко на каждый толчок.

Это невыносимо. Молчать, когда так хорошо. Совершенно невыносимо сдерживаться. Стоны срываются с губ неконтролируемо. Лёша ловит их быстрыми поцелуями, но наслаждение накатывает волнами так стремительно, что даже поцелуи не спасают.

— Рыжая, — рычит Чудовище, закрывая мне рот рукой. Он не перестает двигаться, и от этого ещё сильнее стонать хочется, — будь потише, если не хочешь, чтобы твой амбал вскрыл замок и присоединился к нам.

— Не отдам тебя ему, — бормочу прямо в ладонь, чуть не всхлипывая. Я на грани. Оргазм подкрадывается стремительно, и Лёша чувствует это.

Набирает темп, прижимая меня к себе крепче, отпускает рот и снова целует, чтобы я не кричала. Дарю все стоны ему, каждый, до последнего. Одариваю негромкими, но сладкими, впиваюсь ногтями в плечи, не контролируя себя.

Меня кроет так сильно, что я почти задыхаюсь. Дрожь по телу точно от электрического стула, это какое-то сумасшествие. Я не соображаю ничего. В глазах пелена, в ушах шум, в голове пустота абсолютная. Тело ватное, руки не слушаются, губы немеют, как перед обмороком.

Я чувствую только Лёшу. Чувствую его горячее тело, крепко прижатое ко мне, и горячие губы, аккуратно целующие меня в висок.

Это было так нежно… И одновременно страстно и всё-таки чуточку грубо. Так, как хотелось именно в этот раз. Чтобы никуда не спешить и сбросить напряжение от сумасшедших дней.

Мне, честно, уже глубоко плевать на то, что мы не встречаемся. Лёша дал понять мне, что ему все равно на это. И я очень благодарна ему. Я чувствую такую свободу. От идиотских предрассудков и тараканов, которые съедали меня изнутри.

— Пошли есть, Рапунцель? — говорит Лёша совсем негромко, продолжая нежно целовать меня в висок.

Мне никуда не хочется. Я могла бы наверное неделю вот так висеть на нем и чувствовать поцелуи и сильные руки.

— Можно ещё минутку? — спрашиваю так же тихо. Не хочется прерывать атмосферу. Она какая-то слишком особенная сейчас.

— Угу, — утвердительно мычит в ответ, — но тогда я не сплю на диване с Вольтом. Придется двигаться и пускать меня на кровать.

— Это шантаж!

— Я отработаю, — хохочет Лёша, и я снова краснею, не понимая, как мой организм может противоречить сам себе. То отдаваться в душе как в последний раз, то как маленькой девочке краснеть от безобидной чуть пошлой шутки.

— Ты ужасен, — закатываю глаза и вынужденно слезаю с Лёши, чуть пошатнувшись на ослабших ногах.

— Не зря же ты прозвала меня Чудовищем.

— Это было на перспективу. Вдруг ты превратишься в прекрасного принца?

— У тебя скорее чайник и шкаф разговаривать начнут, — хмыкает, одеваясь. Оборачиваюсь полотенцем, планируя сбежать в комнату и надеть сразу пижаму, и снимаю с крючка честно ворованный в отеле в Египте халат и протягиваю его Лёше. Всё удобнее.

— Откуда ты знаешь столько о мультиках? Обычно мужики слишком далеки от этого.

— Моя дочь засыпала под канал с детскими передачами и я каждый день был вынужден смотреть новый мультик. Вот, запомнилось, — он пожимает плечами и как ни в чем ни бывало уходит на кухню. Словно информация о дочери это что-то из разряда рассказа о том, что у него когда-то в детстве был хомяк.

— У тебя дочь есть? — иду за ним, ошарашенно пялясь в спину.

— Есть, — кивает, но голову опускает. Не хочет говорить, значит. Очень мило. — Но больше ты ничего спрашивать не будешь.

— Ладно, — киваю, отвечая на просьбу. Ситуация, видимо, не из приятных, раз он не готов разговаривать. Но я в диком шоке! У него есть ребёнок… может, у него ещё и жена есть? И обе дома сидят? В окнах, что напротив! Ждут его с чаем. Боже… я не понимаю уже ничего!

— Лёш…

— Даш! У меня никого нет, не надо загоняться, — чуть злится, но говорит, словно мысли читая. — Но о дочери говорить не хочу. Не обижайся.

— Извини, — не знаю, что сказать ещё. Становится как-то очень грустно. Наверное, от того, что он не захотел мне рассказывать. Хотя, имел полное право.

Просто… он знает обо мне так много! Он даже знаком с моим отцом и моей лучшей подругой. Что я знаю Лёше? Ровным счётом ничего!

А знать о нем, черт возьми, хочется…