среди ночных фонарей:

чье-то эхо грохочет,

гложа эго своё.

Там, в темноте порока,

среди всей толпы зверей,

происходит акт любования

выдуманных масок людей.

Там, за кустами высокими;

там, где кусает смрадом –

обитают ночами пьяни,

что лишились судьбы иной.

В умах живёт лень и глупость,

вялость и грязные зубы.

Там, в темноте порока,

когда-то рождались люди.

Пьяная карусель

пропахла прошлым

и банальной скукой.

Лучше в тишине

послушать песни

шагов людей

за железной дверью

своих страшных снов.

Мучитель животных –

сам мученик с рождения,

распятый явью.

Где сила притяжения

тепла обошла его,

оставив напоследок –

холодные стены бетона

после расстрела.

Любые дары –

знак сомнений,

диапазон скрытых

подтекстов.

Любой дар –

признак лести,

он жаждет

взаимного ответа,

даже наперекор чести.

Дары –

контракты хитрых,

ушлый ход конем.

Любой дар – это червь,

что порождает сомнения.

Нить тревоги,

что нашла иголку

в стоге,

вшила себя

в моё пальто.

Я иду в нём

по подворотням,

и мне холодно

даже днём.

Тень сомнения

(куда идти дальше?)

отбрасывает свой

силуэт. Я человек

с туманной целью,

мне идти

неизвестно лет.

Среди гор бетона,

сквозь мраки пыли.

Через засаленные шторы –

мечты увиты.

Там запах неба,

да,

там пахнет рассветом.

Воочию где-то,

но не к нам передом.

А мечты эти ярки

и плывёт прохлада.

Так далеко она,

но кажется рядом.

Перед смертью воздух

слаще девы.

На полях душистых,

на холмах увитых,

понатыканных сосен

(и красных ягод) –

равновесие кроется

нежно прячась.

Под облаками ясными,

но порою хрупкими

и дождём разорванным

(жемчугов не жалеющий) –

просматривается ясность

головы встревоженной,

а ещё вся свежесть

океана синего.

Путь большой проделан,

дорога сложная.

Два состояния

снова третьим расходятся.

И как (всё же) мир велик,

всё в нём удивительно.

Разучился разум любить,

да быть созидателем.

Да здравствует потребление:

эра наша.

Дайте плодов мне

в консервной банке.

Я стена в арендованной комнате. С обоями на теле

цвета мяты. Я стою здесь среди худой мебели,

сюда никто не заходит, никто меня не знает.

Я стена во дворе, где гогочут дети. Кирпичом моя тень

кривит. Я стою давно всеми брошенная:

в меня плюют, бычками раня плоть.

Я стена на окраине заброшенного здания, облицовку

не вспомнить – рассыпаюсь. Здесь когда-то были друзья

да цеха, а теперь я забыта и чёрте что – никто не знает.

Я стена, не имеющая оценочного веса. Образ мой понятен

всем (но незаметен)

Между мной проходят границы дозволенного протеста

(наблюдать в тени – моё кредо) моё священное место.

Ночь глубока и нежна,

и в одночасье,

сливаясь телом,

скрываются морщины

лет прожитых,

и тех глубоких,

что ждут впереди.

В ночи ты тих,

не упрям, глубок.

И бок о бок сидит

твой враг или друг.

Но у темноты нет

ни друзей, ни врагов.

Есть только тьма,

есть только звёздный свет.

Вечер сменяет день –

ночь накрывает обоих.

Люди,

что не ложатся спать –

представляют опасность

для тех, кто хочет покоя.

Пробегающий дистанцию

несётся к цели

как? звонко чеканя подковой!

Единственная проблема –

ветер.

И если, а «если» есть всегда

(рациональные сдвиги)

– асфальт не расплавится,

то можно добежать,

доползти до цели!

Хоть и не первым,

хоть и не верным.