— Ну и в завершение истории, ей вернули в собственность дом. И она так рада, что прислала вам подарок.

Я развернул ткань, украшенную маками и розами. Они были вышиты на светлом полотне; работа была очень тонкая — настолько, что невозможно было различить отдельные стежки.

Хадидже тронула материю:

— Какие искусные пальцы! Пожалуйста, передай мою благодарность Рудабех и скажи своей повелительнице, что я всегда рада помочь женщине в трудностях.

— Непременно, — сказал я. Затем, сославшись на то, что и так отнял у нее много времени, распрощался.

Теперь меня терзали заботы о Хадидже. Что, если бы шах напал на нее прежде, чем опомнился? Разум его еще более пострадал, чем мне казалось, и его ночные страхи — тому доказательство.

Когда я впервые вошел в приемную мирзы Салмана как визирь Пери, то осознал, что подбираюсь к вершине своей карьеры. Комната была полна кызылбашской знатью и прочими высокопоставленными придворными. Люди входили и выходили из его комнат безо всякой спешки, с деловитостью, понравившейся мне. В силу моего нового положения меня провели туда почти сразу.

Мирза Салман работал в маленькой, изящно убранной комнате с двумя арочными нишами по бокам, где сидели двое писцов с досками на коленях. Один из них заканчивал бумагу, а второй ждал своей очереди. Мирза Салман поздравил меня с назначением, а я поблагодарил его за прием. Потом сказал, что Пери велела передать ему грустное известие: двоюродный брат Ибрагима, Хоссейн, скончался неожиданно в Кандагаре, оставив провинцию без губернатора. Шах удостоил чести Ибрагима и Гаухар, посетив их и выразив соболезнования, но запретил им носить черное.

Мирза Салма нахмурился:

— И дальше?

— Хоссейн правил Кандагаром как единоличный властитель. Были слухи, что он может взбунтоваться, пойдя на союз с узбеками.

— А теперь Хоссейн мертв, — проговорил он, — и у шаха нет никаких причин быть добрым к Ибрагиму…

Мирза Салман имел быстрый разум.

— Этого царевна и боится. Она написала Ибрагиму и Гаухар, что советует им оставить город особенно потому, что они поддерживали Хайдара. Она хочет знать, поможете ли вы им.

— Я постараюсь.

— Одновременно Пери попросила дядю поспособствовать вам. Он пока в силе у шаха и поищет возможностей как-то вас продвинуть.

— Спасибо.

— Мне всегда приятно услужить.

Мирза Салман пристально разглядывал меня. Вероятно, прикидывал, что я теперь значу как визирь Пери.

— Ты говоришь так, будто так и думаешь.

— Так и думаю.

— Твое самопожертвование все еще обсуждают при дворе как образцовый поступок. Необычно значительного дара ты удостоил трон.

— Куда большего, чем вы могли бы вообразить, — пошутил я.

Мирза Салман рассмеялся, но и слегка вздрогнул. Он смотрел на меня как на непредсказуемого хищника с острыми клыками, взглядом, смешавшим любопытство и ужас.

— С такими яйцами тебе, наверное, следовало стать воином.

— Эта работа мне больше по вкусу.

— А я всегда мечтал стать полководцем, — сказал он, и я вдруг заметил, что одну из стен он украсил старыми боевыми знаменами. — Но чиновники вроде меня всегда слывут мягкотелыми.

Я издал приличествующие звуки несогласия.

— Ну, теперь, когда твоя звезда восходит, я за тобой присмотрю, — добавил он.

— Благодарю вас, — поклонился я, соображая, смогу ли разжиться у него какими-нибудь сведениями. — Мне всегда хотелось сделать былью мечты моего отца, особенно после того, что с ним случилось.

— Помню твоего отца, — откликнулся мирза Салман. — Хороший человек, верный престолу. Я полагаю, что его сбили с пути скверные люди.

Я почувствовал, как под мышками собирается испарина. Сердце забилось быстрее, в голову хлынули вопросы, но я скрыл свои чувства.

— Наверное, вы правы, — кивнул я. — Вам известно, кто его сбил с пути?

— Нет.

— Само собой, мне всегда хотелось знать больше о том, как он погиб. Нам никогда не говорили.

Изо всех сил я старался не показать чрезмерного интереса.

— А в дворцовых летописях ты смотрел?

Очень быстро я прикинул, как заставить его разговориться.

— Там лишь беглое упоминание о счетоводе, который убил его, — солгал я. — Я много раз слышал, что ваша память превосходит память обычного человека.