Танец кончился, оркестр умолк, мы сери. Кит принес мне бокал чего-то холодного и обжигающего. Заиграл второй оркестр, и снова по паркету заскользили пары. Ветер подул еще сильнее, и вдруг по залу пронесся сильный вихрь. Тяжелые люстры закачались. Слуга кинулся запирать окна, потом двустворчатые резные двери. Я видела, как он вынул шпингалеты, закреплявшие двери в открытом положении, а потом, отшатнувшись, прижался спиной к стене. Двери бешено захлопали. Слуга даже не пробовал их удержать. Я с удивлением смотрела на него, не понимая, что происходит. Двери продолжали неистово стучать. Во мне зашевелился страх. Но не успел еще этот страх разрастись, завладеть мной целиком, не успела я еще оправиться от удивления; как в конце коридора появилась толпа мужчин, решительно направлявшихся к танцевальному залу. Вот они уже у дверей, входят внутрь, заполняют зал. Воздух сотрясается от криков, только я не могу разобрать, что кричат. И нет уже больше времени для раздумий.

Несколько томительно долгих секунд оркестр продолжал играть, а пары, как бы по инерции, — кружиться в танце. Потом музыка стала спотыкаться; последний дребезжащий звук — и она оборвалась. Танцы кончились.

С того места, где я сидела, мне был виден весь танцевальный зал: толпы людей, раскачивающиеся люстры, застывшие в странных позах танцоры, все еще обнимающие своих дам, окружившие их мужчины со строгими непроницаемыми лицами; полицейские в полном обмундировании и в красных тюрбанах, словно посылающих тревожные предупредительные сигналы. Потом свет погас. Осталось только сверкающее видение, запечатлевшееся, помимо моего желания, на сетчатке глаза.

Я по-прежнему неподвижно сидела в безмолвной, как бы колышущейся темноте. Потом словно спали чары, я вдруг почувствовала, как под ногами торопливо шагающих людей сотрясается пол.

До меня явственно донесся голос Кита:

— Мира! Ты здесь? У тебя все в порядке?

— Да. Все в порядке.

— Еще одна антианглийская демонстрация. — В голосе Кита звенели металлические нотки. — Надо надеяться, что обойдется без насилия.

Брат подошел ближе. Вот его рука нащупала мою. И в тот же миг еще чья-то рука схватила меня за плечо с такой силой, что я чуть было не вскрикнула. Внезапно я услышала хриплый резкий голос.

— Мирабай! Мира, откликнись!

Я сразу узнала, кто это.

— Да, — отозвалась я, сдержав готовый было вырваться крик. — Да, Говинд. Чего ты хочешь? Чего?

— Где она? — Его голос дрожал. — Где Премала?

Кит, прежде чем я успела ответить, холодно, грубо сказал:

— Это тебя не касается. Она моя жена.

— Глупец! Слепой глупец! — Говинд едва не рыдал. — Скажи, где она? Если она твоя жена, то должна быть с тобой! Но ее нет, никогда нет. Где же она? Ты знаешь? Или тебе наплевать?

Мне пришлось прервать его, я не могла позволить ему говорить таким тоном.

— Ее здесь нет, — сказала я, невольно повышая голос. — Но Кит здесь ни при чем. Она в деревне, ей надо было туда поехать. Мы даже не знали об этом, ждали ее, но она не вернулась.

Стало тихо. Необычайно тихо! В зале стоял невообразимый шум и грохот, но я ничего не слышала. Мы как будто были отгорожены рвом с черной стоячей водой от бушевавших-вокруг страстей и смотрели на все происходящее со стороны, словно это нас не касалось. Между тем наши глаза постепенно привыкли к темноте. Тьма перестала быть непроницаемой завесой и превратилась в некое подобие экрана, на Котором рисовались темные силуэты охваченных суматохой мужчин и женщин, образовывавшие меняющиеся темные узоры. Ощущение было такое, будто мы смотрели в быстро поворачивающийся калейдоскоп, наполненный кусочками черного стекла.

В коридоре появились бледно-желтые круги света: это слуги несли газовые лампы. Внезапное вторжение демонстрантов, их разгон, появление в темноте Говинда и Кита — все это произошло за какие-то несколько секунд, несколько секунд, которые потребовались па то, чтобы зажечь газовые лампы. Мой смятенный ум отказывался воспринимать действительность, отказывался мириться с неестественностью событий.

Говинд сказал:

— Поехали к ней.

Никто не стал оспаривать его право распоряжаться, не выразил сомнения. Мы должны немедленно уехать. Я встала, Кит все еще держал меня за руку. И я чувствовала на плече цепкие пальцы Говинда, но это было ложное ощущение, потому что Говинд был впереди. Мы шли за ним следом, мимо выстроившихся вдоль стен мужчин, чьи лица были наполовину освещены тусклым светом ламп, наполовину сливались со зловещим мраком. Мне показалось, что на нас смотрят с презрением, хотя и не делают попытки остановить. До самого конца, др этого непредвиденного нелепого конца, они ни на миг не теряли выдержки.

Кто-то_задвинул верхние и нижние шпингалеты, закрепив двери в распахнутом положении, створки уже не хлопали, а только при сильных порывах позвякивали задвижки.

Миновав несколько коридоров; мы оказались на улице. Сверкала молния. При ее свете я увидела тамаринд; буря выворотила его с корнями, и он упал поперек дороги. Это дерево стояло на обочине; провода с прикрепленными к ним почерневшими лампочками все еще опутывали его ветви. От обнаженных корней исходил запах прилипшей к ним земли. Помню, что я попробовала перешагнуть, через это дерево, но не смогла, потому что запуталась в сари, и Кит перенес меня на руках. Помню, что он меня смотреть под ноги, чтобы не наступить на оголившийся провод… Но это было бесполезно, потому что свет молнии то вспыхивал, то гас, и мы шли, не разбирая дороги.

Помню, что я спрашивала себя: скольку же времени потребуется монтерам на то, чтобы привести все в порядок. Наверное, они провозятся до рассвета, когда никакой надобности в иллюминацию. уже не будет.

Если память мне не изменяет, нам пришлось осмотреть довольно много автомобилей, прежде чем мы нашли свой. Если память мне не изменяет, мы сразу же выехали на шоссе, ведущее в деревню. Но как мы добрались туда, кого встретили по пути, как мы разместились в машине и кто был, за рулем, я не помню. Помню только ветер, неистово бушевавший вокруг машины. Иногда он дул нам в лоб, и тогда двигатель начинал усиленно гудеть, иногда подгонял нас сзади, и тогда казалось, будто колеса вращаются сами собой.