Искра трезвой мысли в глазах Доможирова затухала, он был истощен бессонницей и пьянством, стрельба из маузера придала ему бодрости ненадолго.

– А что, Володька, – начал я фамильярно, – не хочешь ли прочистить мозг кокаином?

– У тебя и кокаин есть? – снова ожил Доможиров.

– Не совсем кокаин! – Я достал из кармана заветную склянку и подмигнул полковнику.

– Кристаллы Рериха! Дружище, брат ты мой названый! Вот так чудеса! – Доможиров вмиг забыл про Унгерна и радостно уставился на меня.

Утром наш отряд выехал из Нарабанчи. Доможиров отпустил Чултун-бэйсэ и обоих торговых делегатов. Оссендовский засыпал меня вопросами, желая непременно знать о том, что произошло ночью в полевом лагере. Он слышал пулеметные очереди и крики бойцов, подумал, что этой ночью меня, скорее всего, расстреляли, и очень беспокоился о собственной судьбе. Его бесила моя скрытность – я не ответил на его многочисленные вопросы, – а еще больше то, что участия его в делах с освобождением сайда Улясутая не потребовалось. Выходило, что недельный путь через ледяную монгольскую пустыню был проделан Оссендовским напрасно. Все это не мешало ему, сидя у теплого очага на уртонах, заносить в блокнот свои впечатления и воспоминания, коих, судя по затрачиваемому на запись времени, было предостаточно.

В Улясутае я узнал от Михайлова, что из города уехал Бурдуков, а откуда-то с запада прибыл новый русский офицер, полковник Петр Николаевич Полетико, в сопровождении братьев Филипповых. Михайлову были предъявлены документы «от Центрального российского комитета по борьбе с большевиками». На основе этих бумаг Полетико требовал от полковника сдачи власти в Улясутае. Во время нашего отсутствия было проведено офицерское собрание, на котором прибывшим учинили длительный допрос. Мнения военных разделились. Сам Михайлов склонен был верить в слова Полетико, другие же считали, что он большевистский шпион и его следует расстрелять. Последнее слово оставалось за Михайловым, и он посчитал правильным передать Полетико власть, назначив того комендантом города.

– Как же так, Максим Михалыч? – удивился я, сидя за столом в доме полковника в день нашего возвращения в Улясутай. – Мне кажутся нелогичными и странными твои действия. Сначала это разграбление китайского каравана. В городе ходят слухи о том, что ты участвовал в дележе награбленного и отказал сайду Чултун-бэйсэ в возврате ценностей, конфискованных у китайцев. Теперь вот эта передача власти какому-то проходимцу с запада, представившему тебе документ от организации, о которой никто раньше и не слышал.

– Кирилл, ты парень молодой, несемейный. У тебя в голове много мусора. Я, конечно, уважаю барона и считаю его дело правильным, но, когда в город прибудут унгерновские комиссары, меня непременно вздернут за шею, не пожалеют и мою Варьку. Унгерн не забывает обид, для него нет срока давности, я не хочу под старость лет встать под удар его легендарного ташура. – Михайлов разлил настойку по стаканам и, не чокаясь, выпил. – На караван с китайцами мы ведь напали по приказу твоего Доможирова. Ты же помнишь, я был против кровопролития. А ценности – да, поделили. Ну так они по праву больше принадлежат нам, чем сайду, которому мы вернули власть с помощью своих штыков! Он и его монголы не проливали крови, никто себе сраку не драл, выгоняя китайцев из города. Начнись тут погромы, монголы сядут на своих скакунов, и только снег завьется следом, а русская кровушка прольется – кто по нам заплачет?

– Но ведь придут войска барона. Доможиров с лагеря снимается и уже через пару дней будет в городе. Он непременно про твои действия напишет Унгерну. Что тогда делать будешь?

– А почему, ты думаешь, я власть свою Полетико передал? Он, может, и прохвост, да только это еще под вопросом. А те полковники, что здесь засели, эти уж точно плуты, каких еще поискать. Уйти хочу из города. Вот потому и принял участие в грабеже. Пока барон приказ о моем аресте не выпустил, уйду тихонечко югами, не заходя в Ургу. С деньгами, думается, мне это сделать будет несложно. Пересижу стужу под Калганом, пока и туда барон не добрался, а как потеплеет, так сразу и двину дальше. А Доможиров твой пусть сам тут бардак разгребает. Надоели мне и монголы, и китайцы, и постоянное это напряжение. Ладно бы война, где есть конкретно взятый враг и есть свои. А здесь какой-то кровавый балаган, так и ждешь каждый день, что придут за тобой и пустят в расход. У меня же еще и жена… Вот Бог детей не дал, Варька мается. А с деньгами дом себе купим, хозяйство заведем, чтобы не скучала, а может, и китайчонка усыновим, говорят, в Харбине православных теперь много.

– Ну тогда тебе прямо сейчас уходить нужно. Не мешкай, Максим Михалыч, – посоветовал я.

Мне были понятны опасения полковника. Ведь и сам я был не без греха. Тоже замышлял побег и строил планы безбедной жизни на чужбине. Конечно, я моложе полковника и смогу устроиться в новых обстоятельствах быстрее, а вот такие старички, как он, вызывали у меня если и не жалость, то понимание и сочувствие.

– Нет, не получится просто взять и все бросить, собрать пожитки и свистануть из города. Только все устаканилось да немного утряслось… Это как-то не по-людски выйдет. Но и долго выжидать не стану, что мне тут оставлять?

С Полетико я решил не встречаться. Отписал Дедушке про ситуацию в городе, рассказал про новую власть, про лихого Доможирова, который все никак не доедет до Улясутая, несколько слов уделил Бурдукову, покинувшему город. О том, что он подозревается в симпатии к большевикам, я писать не стал. Голословные подозрения вполне могли стоить тому головы, брать на себя грех я не хотел. Кроме того, мне кажется, что Бурдуков готов был стать полезным любому, кто предложит побольше денег, и политики никакой в его действиях нет.