– У меня послезавтра зачёт, – захлопнув душу, откуда уже повеяло дурным холодом препирательств, обосновала дерзкое поведение Маняша. – Если хотите, чтобы я окончила четвёртый курс, создайте условия. И у меня получится. А у вас получится оставить меня в покое хотя бы на день?

– Ты не забыла, что послезавтра мы едем за город? У Николая Игнатьевича юбилей.

Голос отца дрогнул ровно в той степени завистливого пиетета, на какой мог претендовать без пяти минут олигарх. Не старый друг, с которым они учились в одном классе и служили в одной части. Фактически прожили бок о бок всю жизнь. А именно акула большого бизнеса, куда с пробивной неспособностью отца ему ни за что не вскарабкаться.

Зацени цену штучки – говаривал Маняшкин одногруппник Кудыкин, выхваляясь очередным айфоном или абсолютно не нужным ему гаджетом. Зацени цену дружбы – гадливо проквакала где-то в глубине души юношеская вечно перегибающая тварь, не знавшая цену жизни. Умом она это понимала – справиться с собой получалось с пятого на десятое.

Что-то с недавних пор забродило заколобродило в незатейливом нутре тихой воспитанной девочки. Из приличной семьи, прилично поднаторевшей в показухе и лицемерии. Тянуло бунтовать и лично неприлично выражаться. Выражаться стеснялась: маты в её исполнении звучали неуклюжим несуразным клёкотом. На смех курам! А вот бунтовать получалось всё лучше и лучше.

– Папа, Николай Игнатьевич твой друг, – вежливо напомнила Маняша, стараясь не глядеть ему в глаза, чтобы не расклеиться и не зареветь.

Отца пока ещё было жалко. Скоро, наверно, пройдёт, но сейчас им лучше вообще не встречаться.

– Именно поэтому ты должна поздравить его. В конце концов, – нашёл отец правильные слова, – Николай с тобой возился, когда я был в командировке, а мама в больнице.

– Это было пятнадцать лет назад, – угрюмо пробормотала она.

– Это было, – отрезал он.

Бунтуй – подстрекала её бабуля. Бунтуй, торопись, пока я жива. Умру, они тебя стреножат и принесут в жертву. А там засосёт, и превратишься в свою неудалую мать. Промучаешься всю жизнь, которую не жаль выбросить на помойку.

Бабушке видней: она целый профессор.

– Хорошо, – ответила за Маняшу честная дочь, которую «вырастили-выкормили». – Я поеду. Прости за эгоистичный порыв сменять юбилей твоего друга на вечер с друзьями.

– Там будут не одни старпёры, – мягко съязвил отец.

Дозировано отмеряя эмоции, как и подобает лично приличному потомку русских интеллигентов в цепочке поколений.

– Все приедут семьями. Соберётся компания молодых да ранних.

– А я до них уже доросла? – вежливо сыронизировала дочь.

– Иди, занимайся, – сухо процедил отец, разворачиваясь и освобождая дверной проём.

Вот и поговорили.

Скрипнула дверь бабулиного кабинета.

– Маняша! Деточка, принеси мне водички!

Её мигом сдуло – в кухню ворвалась вихрем. Раз водички, значит, бабушка принимает лекарства. Значит, заботится о том, чтобы не бросить внучку раньше времени на произвол судьбы. Ей бы только годик потерпеть. Потом диплом, и они вместе уедут, куда подальше.

Бабуля выковыривала из упаковки таблетку, когда внучка поставила перед ней кувшин со свеже остывшей кипячёной водой. И гранёный стакан в подстаканнике «9 мая 1945». Вообще-то в кабинете был оборудован свой кухонный уголок: бабуля старалась пореже выбираться «на люди». Но иногда она увлекалась чтением или написанием писем, забыв заранее накипятить воды.

Маняша осторожно улеглась на старый кожаный тёмно зелёный диван в стиле «Сталинское ретро». Устроила подбородок на валике, вздохнула и нерешительно предложила:

– Давай уедем.

Бабуля допила воду, утёрла губы сложенным платком и деловито уточнила:

– Куда?

– Куда-нибудь подальше. Лучше на юг, – взялась фантазировать внучка, рисуя картины уютных домиков у самого Чёрного моря. – Тебе там будет хорошо. Можно, конечно, остаться и здесь в Сибири. Но, лучше на юг, – мечтательно шмыгнула носом она, сдув упавшую на глаза тонкую щекотливую прядь.

– И где, с твоего позволения, мы станем жить? – придирчиво уточнила бабуля, откинувшись на спинку дедушкиного кресла.

Сцепила на животе пальцы и шевелит ими, шевелит: мол, давай, завирайся дальше – тебя потешно слушать.

– Я не шучу, – нисколечко не обиделась Маняша. – Будем снимать угол. Я пойду работать.

– Кем, пойдёшь? – позволил себе сыронизировать целый профессор. – Прачкой?

– Анна Иоановна, таких профессий давно не существует, – хмыкнув, авторитетно заявил представитель молодой поросли продвинутой современности. – У всех стиральные машины. Даже у тех, кому вечно не хватает на жизнь.