Спереди донесся хохот Геракла. Раньше бы я сказал, что наш полубог ржет, как кентавр, теперь не скажу. Не слышал я за три дня ни хохота, ни ржания. Стало быть, ржет, как Геракл.

— Саймон, хватит парню башку дурить, а у него она и так дурная, — обернулся ко мне Геракл. — Он же поверит, а потом начнет всем рассказывать, как аргонавтов расстреливали, а народ станет слушать и думать — как такое возможно? Не то кентавры такие дураки, не то аргонавты врут.

— Геракл, а чего ты все время смеешься-то надо мной? — обиделся юнец. — Ты бы лучше Саймона пожалел, его целых три дня подряд убивали. А как ты воскресал-то?

Геракл, издав утробное рычание, обернулся в сторону Гиласа:

— Слушай, ну ты же царский сын, а тебя из лука стрелять учили?

— Конечно! — вскинулся Гилас. — Я в шишку сосновую попадал с тридцати шагов.

Для меня попасть в шишку с тридцати шагов — это верх стрелкового мастерства, но наш старший товарищ так не считал и отозвался на похвальбу презрительным «Кхе», потом спросил:

— Но ты же не только сам должен уметь стрелять, но и лучников расставлять, так?

— Не, чего мне их расставлять? Да у нас и лучников-то не было, кроме меня с отцом.

Геракл обреченно вздохнул.

— Гилас, что случится, если лучники вокруг встанут, да в одну цель примутся палить?

Юнец задумался, собрав лоб в морщинки, а потом сказал:

— Если все сразу выстрелят, то не только Саймона, но и друг друга перестреляют.

— Ну, наконец-то понял, — выдохнул Геракл.

— Саймон, ты опять надо мной смеешься? — набычился парень.

— Да я не смеюсь, — примирительно сказал я. — Просто, ты пристал, как банный лист к заднице, вот я тебе и сказал, что в башку взбрело.

— А что такое банный лист?

— А это такой лист, что к задницам пристает, понял?

— Не понял, — угрюмо сказал Гилас, наконец-таки обидевшись.

Нужно было сказать про репей, вцепившийся в хвост, так сразу бы понял, зато минут десять тишины нам обеспечено. Ну, команды капитана не в счет.

— Р-аз, кхе-кхе... — пустил-таки петуха Ясон, сорвав голос.

И как это Орфей умудряется петь целый день, подчиняя нас единому ритму? Видимо, это у него профессиональное. Не зря же считается великим певцом. А грести мы и в тишине сможем, не сбиваясь с темпа, наловчились.

Я рано радовался тишине. Гилас продержался не десять минут, а пять, а потом снова принялся болтать.

— Скучно мне с тобой, Саймон, — грустно сказал Гилас. — У кентавров был,но ни с кем не подрался, никого не убил. Вот, то ли дело Амфитрид — пошел на охоту, а по дороге кучу кентавров перебил. Аэды песни про такое слагают. Я тоже сложил.

Мы с Гераклом отмалчивались, продолжая грести. А зря. Парень, решив, что сейчас его хотят послушать, бросил весло и, вскочив на скамью, принялся гнусаво декламировать:

— Жил на горе Эриманф, посвященный самой Артемиде,

жуткий кабан, обладавший чудовищной силой.

Страх на селян тот кабан наводил и посевы опустошал он,

но крепкорукий Геракл, смело отправился в бой, захватив лишь дубину.

Встретил Геракл по дороге кентавра, рекомого Фолом, в гости зайти поспешил,

ну а тот, чтоб порадовать друга, тотчас овцу молодую закланию предал и

раскупорил пифос, хранившийся в дальней пещере, полный вина молодого.

Только улечься успели друзья перед винным сосудом, сразу же к Фолу сбежались

другие кентавры, принявшись укорять, что не делится он с ними соком

перебродившим, что неприлично с соседями не поделиться.

Были кентавры свирепы и стали метать они острые ветки деревьев, камни

громадные, что высотою с целую гору...

спрятался Фол, позабыв о законах гостеприимства, но рассердился герой и убил

всех кентавров...

— Да когда же ты онемеешь! — зарычал Геракл, оставляя весло.

Я не успел и сообразить, что случилось, а Гилас взвился вверх, словно один из Бореадов, только без крыльев. Правда, летел он недолго и недалеко.

— Суши весла! — раздалась команда Ясона, обретшего голос. — Человек за бортом!

Судно не встало, а продолжало медленно плыть по течению. Надеюсь, Гилас отстанет? Надо было его кентаврам отдать, вместо меня, да там и забыть.