Вот, значит, кто Гермеса путать следы учил. Я немного посмеялся, потом спросил:

— А зачем Аполлону коровы? Он же песни поет, этих, девок своих, гоняет, то есть, муз.

— Так он какую-то девушку обрюхатил, а ее отец рассердился, Зевсу грозился пожаловаться — дескать, ребенка сделал, пусть женится. А коли коров бы пригнал, так девку и с пузом можно замуж отдать, тем более, что приплод от бога. Гермеса я надрала, но пришлось и родного братца выручать — послала папаше вепря разделанного, а его девушке оленя с золотыми рогами. Рога, понятное дело, она себе взяла, потом их своему мужу подарила, а оленя мне в жертву принесла.

Вот здесь я уже не выдержал — ржал до слез. Ох уж эти олимпийцы!

Артемида, уютно устроившись на моей груди, спросила:

— Саймон, а сколько тебе лет?

— Зачем это тебе? — удивился я.

— Просто, пытаюсь вспомнить, сколько мне самой лет, но не могу, потому что не знаю. Сколько тебе лет было в твоем мире? — Приподнявшись на локте, богиня охоты усмехнулась. — Только не вздумай делать удивленные глаза. Когда я впервые тебя увидела, то отправила своего вестника к Мойрам, чтобы те определили твою судьбу. Суждено ли мне связать с тобой свою жизнь и отдать свою честь? А они ответили, что нити твоей судьбы у них нет, потому что такой человек не рождался в Элладе.

Значит, можно не выкручиваться. Уже хорошо.

— В том мире, где я родился, мне исполнилось тридцать восемь. Но я гораздо старше тебя.

— Почему ты старше, если тебе всего тридцать восемь?

Я уже заранее подготовил себя к подобному разговору, поэтому долго думать не стал.

— Сама посчитай, — веско изрек я. — Мой мир отстоит от твоего на три с половиной тысячи лет — на сто лет меньше, или на двести больше, это не в счет. Стало быть, переносясь сюда, я стал старше на три тысячи лет. — Отвлекая любимую женщину от грустных мыслей, спросил. — Скажи-ка лучше, а почему ты отправила вестника к Мойрам? И почему я стал твоим избранником, если у тебя был такой выбор?

— Выбор был, но никто не нравился. К тому же, на мне лежал обет целомудрия. А когда я увидела тебя — точнее, когда Аталанта тащила тебя раненого на своей спине, то поняла, что выбора-то у меня больше нет, а носиться со своей девственностью, словно Афина с эгидием— глупо.

— И приговора Мойр не испугалась?

— А как бояться того, чего нет? Если богини судьбы ничего не смогли сказать, значит нужно брать судьбу в свои руки.

Мы еще поболтали, потом принялись целоваться. Потом... В общем, все поняли. А потом, отдышавшись и дав мне отдохнуть, Артемида спросила так резко и, что называется — в лоб.

— У тебя и на самом деле ничего не было с этой девочкой?

Она что, меня за извращенца считает? Так я не ее папа, который и в жеребца превращался, и в лебедя.

— Я же тебе уже говорил, что не поклонник кентавресс, тем более малолетних.

— Женщин-кентавров называют кентавридами, — педантично уточнила богиня охоты. — Но я сейчас не про эту девочку, а про ту, что подарила тебе приворотный камень. Тот, что в твоей сумке лежит.

Ничего себе, а она-то откуда знает про подарок наяды? Не исключено, что девочка из родника сама и призналась. У нас таких камней, с насекомым внутри, пруд пруди. Правда, большая часть подделки, но неискушенному глазу не отличить — муха сидит в янтаре уже тысячу лет или ее загнали в смолу каури позавчера. Помнится, у моей сестры был «янтарный» кулон со скорпионом внутри.

— А электрон с пауком — это приворотный камень? — слегка удивился я.

— Богиня места подарила тебе свою сферу обитания, а паучок, что внутри, это ты. Ты должен быть рядом с ней, привязанный к тому месту, где обитает наяда, словно заключенный в янтарь.

Вот про такие штучки я не читал. Наверное, это какая-то самодеятельность, что не дошла до собирателей фольклора.

— Я жду ответа, — нетерпеливо затеребила меня Артемида. — У тебя что-то было с этой потаскушкой?

— Поверишь, если скажу, что не помню? — отозвался я. — Мы же тогда на костре Идмона сжигали, выпито много было, а я устал, спать ушел. Врать не стану — вроде, ко мне кто-то в постель забрался, а вроде и нет. Но даже если и забиралась ко мне наяда, толку-то от меня было?

Эх, врал я самозабвенно, но почему-то супруга не верит.

— А эта шлюшка мне иное сказала. Дескать — осталась довольна.

— А что бы ты хотела услышать? Дескать — начала сама приставать, а мужчина спит? Это же все равно, что ее отвергли — стыд-то какой! Если бы я сам был на месте наяды, тоже бы врал — мол, все прекрасно. И вообще, если бы у нас что-то было, то зачем наяде меня привязывать? А хочешь, могу поклясться, что я своей жене никогда не изменял?

Человек верит в то, во что хочет верить, а Артемида, хотя не совсем человек, но тоже хотела верить.

— Ладно, буду считать, что ты не врешь. Но если узнаю, что ты мне изменил, хотя бы мысленно...

Что именно сделает со мной богиня охоты, я не знал, но надо думать, что ничего хорошего.

— А кто-то недавно заявлял, что он меня не ревнует и никогда ревновать не станет, — упрекнул я жену. — А ты еще и к жрицам любви меня посылала.

— Так мало ли я чего в своей жизни говорила, — хмыкнула супруга. — Характер женщины — горная река, такая же переменчивая.

— Река, в которую никто не входит дважды, — зачем-то сказал я, хотя это не имело отношения к теме. Но Артемида меня поняла по-своему: