Мужа у Пальмиры не водилось, но всякий раз, приезжая в Ла-Маруку, Чикита и прочие заставали ее брюхатой, а в комнатах для домашней прислуги обнаруживался очередной ее отпрыск. Любопытно, что детишки получались светлее матери, этакие мулаты, а у некоторых даже были подозрительно зеленые глаза, совсем как у хозяина.

Игнасио и Сирения не знали, какими привилегиями пользовались Пальмира и ее дети, когда оставались в поместье одни с доном Бенигно. При городских родственниках негритянка вела себя безупречно и в лепешку разбивалась, чтобы им угодить. Но Сирении все равно не нравилась ее манера держаться, временами чересчур горделивая, как у хозяйки дома, любящей командовать, а вовсе не как у скромной рабыни. Из сведений, собранных Мингой, стало известно, что Пальмира привыкла отдавать приказы и ждать беспрекословного послушания, поскольку в Африке была принцессой, покуда один из дядьев не продал ее за вино португальским работорговцам.

— Эта баба наслала билонго на дона Бенигно, — слыхала Чикита от няни. — Он у нее с рук ест.

— Умолкни, Минга, что ты несешь! — отвечала якобы возмущенная Сирения. Она, конечно, сама была не поклонницей Пальмиры, но неправильно рабам высказываться на такие деликатные темы.

В первые дни после приезда Игнасио с женой всегда старались держать порознь своих детей и детей Пальмиры, но потом махали рукой и разрешали им играть вместе. Ни к чему было ворошить осиное гнездо: дон Бенигно не признавал мулатиков за законных наследников, но освобождал от суровой работы, какую выполняли дети рабов на тростниковых полях, и самолично обучал вечерами начаткам чтения, письма и счета, и это о многом говорило. С одним из мулатов, веселым и смышленым Микаэло, он бывал особенно ласков и всегда хвалил за то, как быстро тот складывает и вычитает даже самые сложные числа.

После ужина, когда посуда была перемыта, а кухня сверкала чистотой, Минга, Пальмира и еще две рабыни садились на крыльце хозяйского дома, зажигали светильники и принимались рассказывать сказки, все больше про кровавую месть да про привидения. Рассевшиеся кругом на полу дети завороженно внимали историям.

Пальмира могла бы заткнуть за пояс саму Шахерезаду. Не только ее голос и слова в рассказах обретали удивительные оттенки, способные передать и наивность ребенка, и коварство беса; жесты, выражение глаз и даже молчание плели собственное повествование. Минга, конечно, и сама рассказывала Чиките и остальным детям сказки дома в Матансасе, но они не шли ни в какое сравнение со сказками статной негритянки из Ла-Маруки. В историях Минги, предсказуемых и неизменно завершаемых пресной моралью, мертвецы не выбирались из могил, чтобы таскать за ноги своих живых обидчиков, сейбы не разгуливали ночами по кладбищам, и не встречались черные боги, способные жарко любить и ненавидеть, совсем как люди.

Однажды вечером Пальмира отказалась развлекать собравшихся, сославшись на воспаленное горло. Пусть лучше Минга что-нибудь расскажет. Дети разочарованно повернулись к старухе, и от той не ускользнуло, что даже ее внучка Рустика осталась недовольна. Уязвленная до глубины души Минга хотела было уйти и пусть бы сидели без сказки, но далекий собачий вой вернул ей вдохновение.

Думают, она не способна на захватывающую историю? Да если захочет, она их до смерти напугает. Вновь послышался долгий и жалобный вой, и Минга решилась нарушить запрет, который сама наложила полвека назад, и в первый и — следует надеяться — в последний раз поведать историю Капитана, невидимого пса.

— То, что вы сейчас услышите, — никакая не сказочка, — завела она сурово и веско. — Я сама все видела вот этими самыми глазами, которые в прах вернутся, — она пристально посмотрела на детей, перекрестилась и продолжала: — Было мне лет двенадцать, когда мой первый хозяин, бессердечный астуриец, разлучил меня с матерью и продал донье Рамоните Орамас, вдове Солиса. Эта добрая и ласковая, но стесненная в средствах дама жила в Матансасе, в домике близ церкви Святого Карла. Вы, верно, удивляетесь, как она, такая бедная, смогла меня купить. Этому есть простое объяснение. В ту пору я только переболела тифом, облысела и отощала. Чертов астуриец меня едва не задаром отдал, думал, я скоро помру. Но Божией милостью и благодаря похлебкам с колбасой, которыми меня откормила новая хозяйка, я выздоровела и через несколько месяцев уже была пухленькой и хорошенькой, лучше, чем до болезни.

Донья Рамонита зарабатывала на хлеб тем, что обшивала знатные семейства и готовила сладости на продажу, а я помогала ей торговать. Единственным другом ее был огромный косматый белый пес по кличке Капитан. Это благородное и благонравное животное ежедневно сопровождало хозяйку в церковь. Она часами молилась в часовне Пресвятой Деве, каковую очень почитала, а пес укладывался у паперти и терпеливо ждал. Донья Рамонита всегда умоляла Богородицу послать долгую жизнь ее псу, чтобы он служил ей утешением и защитой, пока Господь не призовет ее.

Но однажды, выйдя из церкви, вдова обнаружила Капитана мертвым. Какой-то мерзавец размозжил ему голову булыжником. Рамонита оплакивала пса, как сына. Чуть ли не траур надела и даже хотела заказать мессу. Отступилась только потому, что священник, которого предупредили о таких намерениях набожные прихожанки, объяснил ей, какое святотатство она собирается совершить.

Так или иначе, недели через три нас разбудил лай в патио. «Это Капитан, Капитан вернулся!» — радостно вскричала хозяйка, и напрасно я пыталась втолковать, что Капитан умер и мы собственноручно закопали его под манговым деревом. Она отпихнула меня и выбежала в патио, а я за ней.

Да не умереть мне неисповеданной! Залитый светом луны, он стоял близ могилы и вилял хвостом, а из пасти у него свисала ниточка слюны. Вне всяких сомнений, это был Капитан. Он подбежал к Рамоните и стал лизать ей руки. Белая шерсть сияла, а глаза, при жизни черные, словно угли, стали голубыми, светло-голубыми, как у очень старых негров. Но вскоре пес начал таять в воздухе, делаться невидимым и вовсе пропал.

Хозяйка плакала и смеялась — я даже испугалась, не спрыгнула ли она с ума. «Святая Дева услышала мои молитвы и даровала ему вечную жизнь, — все повторяла она и не желала возвращаться в постель. — Богоматерь послала Капитана из самого Царствия Небесного утолить мои печали».