— А я пока и не сказала, — осмелилась хихикнуть Чикита и бросила предостерегающий взгляд на мать, чтобы той не вздумалось поправлять ее и лезть с этой ужасной «Эспиридионой». — Меня зовут Чикита. Чикита Сенда.

Бернар отобрала у нее программку и порывисто дописала: «Очаровательной мадемуазель Чиките Сенде, чьи вкусы совпадают с моими».

В дверях гримерной хозяин театра кашлянул, давая понять, что беседа затянулась. Но перед уходом Сара успела ухватить Чикиту под локоть и развернуть к себе.

— Подожди. Ты, возможно, кое-чего не знаешь, — тихо сказала она и наклонилась, чтобы глядеть Чиките прямо в глаза. — А если и знаешь — невелика беда, я напомню, — прошептала она неслышно для остальных.

— Что же это, мадам? — прошелестела Чикита, у которой от волнения пересохло в горле.

— Величие не знает размеров, — сказала актриса, вперив взгляд в свою малюсенькую поклонницу, и на прощание взмахнула, словно веером, накладными ресницами [10] .

Встреча с Сарой Бернар так взволновала Чикиту, что в ту ночь она не могла уснуть. Перед рассветом ее охватило непреодолимое желание выйти в патио и вдохнуть аромат жасмина. Она села в постели и позвонила в колокольчик, вызывая Рустику. Та, полусонная, явилась с фарфоровым горшком на тот случай, если сеньорита желает помочиться.

— Убери с глаз долой, — презрительно сказала Чикита и потребовала шлепанцы и пеньюар. — Пошли на улицу.

По приказному тону Рустика поняла, что разубеждать хозяйку бесполезно. Они откинули щеколду на задней двери и вышли во дворик. Стояло полнолуние, все покрывала тонкая, как марля, дымка, и полчища светлячков плясали на кустах. Поистине волшебная ночь.

— Жди здесь, — велела Чикита служанке, указав на табурет. Потом подошла к пруду и склонилась над водой. Сколько ни старалась, она не могла разглядеть манхуари Буку среди кувшинок, но вообразила, как он, прямой, словно палка, упорно и сосредоточенно кружит в глубине. Панчо де Химено утверждал, что Atractosteus tristoechus вырастают до огромных размеров, но ее питомец оставался таким же, каким попал в дом, — дюймов двадцать. Может, он тоже карлик?

Не обращая внимания на неодобрительные взгляды Рустики, Чикита откинула голову назад и подставила лицо лунному свету. Потом разулась, поставила ступни на сырую землю, расставила руки и медленно закружилась на месте. Ей чудился скрытый смысл, некое зашифрованное послание в прощальной реплике Бернар. Что она хотела сказать этими четырьмя словами? Возможно, побуждала Чикиту совершить нечто грандиозное в жизни? Но что именно? Она размышляла, а тем временем кружилась все быстрей.

Сможет ли она когда-нибудь распоряжаться своей жизнью и направлять ее по собственному желанию? И куда? Окажется ли способна совершать великие поступки? Или стать великой? Велик ли ее дух? А если велик, под силу ли ему преодолеть границы крохотного тела, где он заключен? Или же она обречена вечно подчиняться тем, кто крупнее ее? Голова пошла кругом от стольких вопросов, Чикита рухнула навзничь на траву, а Вселенная еще несколько минут продолжала кружить над ней.

Вдруг на груди что-то странно засветилось. Чикита привстала. Талисман великого князя Алексея заморгал, будто светлячок. Она взяла его двумя пальцами и почувствовала, что он ровно пульсирует.

— Рустика, иди-ка взгляни! — позвала она весело и испуганно.

Увидев сияние, Рустика зажмурилась, перекрестилась и забормотала молитву.

— Потрогай, он как живой! — скомандовала Чикита, но ее компаньонка отшатнулась.

С ужасом и восторгом Эспиридиона Сенда заметила, что иероглифы на шарике мягко движутся, словно бы плавают в золоте. В этот миг слышный ей одной голос, исходящий — она не сомневалась — от ее рыбины, возвестил, что амулет дает ей ответы на заданные вопросы. «Какой в том толк, если я ничего не понимаю?» — мысленно возразила Чикита. И подобно тому, как слышала Atractosteus tristoechus не ушами, она не глазами увидела, что он саркастически усмехается, обнажая три ряда зубов, и медленно пропадает в тине.

И тогда Чиките явились тревожные видения. Они походили на вспышки молний, и ей почти не удавалось их уловить. Корабли в открытом море. Здания, задевающие облака. Переполненные театры. Острые сабли, отрубающие носы. Языки, утыканные булавками. Мамби и ковбои. Великаны, женщины с длинными окладистыми бородами, люди-скелеты и десятки, сотни лилипутов и карликов. И она сама, подчас веселая, сказочно прекрасная, в элегантных платьях и драгоценностях, подчас стареющая, печальная и разочарованная. То в кибитках, то во дворцах, но и в куда более странных местах: вот она заключена в плен внутри часов, вот скачет верхом на манхуари Буке, вот в сполохах пожара… Сколько это длилось? Секунды, минуты? Она так и не поняла. Постепенно видения становились все туманнее, сменялись все стремительнее, она совсем запуталась и сжала виски руками.

И вдруг все прекратилось. Амулет перестал мерцать. Надписи больше не двигались. Биение замедлилось и почти не чувствовалось. Когда оно стихло, Чикита вздохнула и попросила Рустику отнести ее в постель. Было холодно, она устала, хотела спать, а запах жасмина пьянил вовсе не так пленительно. Может, величие и не знает размеров, по утверждению Великолепной Сары, но в эту минуту Чикита, как никогда, чувствовала себя крошечной, беспомощной и заблудшей.