Мы обернулись. Это была мачеха Козлика. Она стояла у калитки и махала рукой, чтоб мы шли.

А рядом стоял Козлик. Без галстука. Без рубахи. И тоже махал.

— Ну что, пойдем? — спросил я.

— Пойдем, — пожал плечами Дубарев.

И мы двинулись к ним.

— Называйте меня тетя Наташа, — сказала нам мачеха Козлика. — И вообще, будьте как дома. Снимайте вашу одежду, пора уже вам загорать.

Я заметил, что рубаха Козлика уже плавает в белом тазу. Поэтому я разделся в сторонке.

У Дубарева был коричневый свитер, и он тем более не стал рисковать.

— Я тебя ждала, ждала! — говорила тетя Наташа Козлику. — Я отцу все уши прожужжала. Ну, где ты был?

— Да вот… с ребятами я… — сказал Козлик, оглядываясь на нас.

Пусть бы не сваливал. Если его тут ждали, то мы-то при чем. Тетя Наташа гремела тарелками, ложками, выставляя их на стол.

— Я и Сережке сказала, что Костик приедет. Сережка сейчас наелся и спит.

— Мы сегодня мышей белых видели, — зачем-то сказал Козлик.

— Вы не ругайте его, — сказал я. — Он сандалии не купил.

— Купим еще, — ответила тетя Наташа. — У нас тут хороший магазин. Завтра — Сережку в коляску и пойдем смотреть.

Потом мы обедали. На первое ели зеленые щи. На второе — салат и яичницу. На улице обедать было так вкусно, что я, кажется, съел больше всех.

До станции мы шли все вместе.

Дубареву доверили катить коляску с Сережкой. Я сразу заметил, что Сережка на Козлика очень похож.

— Ну вот, приезжайте к нам еще, — говорила тетя Наташа. — В волейбол поиграем. Знаете, как я давно не играла в волейбол? Тыщу лет!

— Да нет, — сказал Дубарев. — Я уезжаю в лагерь.

— Он путевку себе выхлопотал, — сказал Козлик. — У него отец играет на трубе.

— Неужели сам выхлопотал?

— Сам! — сказал Козлик. — Мы свидетели. Пионервожатая только подходит… А потом команда: шагом-марш!.. А потом председатель завкома только подходит…

Козлик такой человек: молчит-молчит, а как начнет болтать — не остановишь, Раскраснеется весь, руками размахивает.

— Да, а билеты-то ваши у меня в брюках остались! — крикнул Козлик. Что же теперь делать?

Тетя Наташа сказала:

— Ничего. На-ка, пойди купи им новые билеты.

И дала Козлику денег из кошелька.

Мы подошли к кассе.

— Два, — сказал Козлик. — Два детских. И, пожалуйста, только «туда».

Тетя Наташа стояла в сторонке, ей с коляской незачем было выходить на платформу. Я спросил у Козлика:

— Интересно, кто же это тебе сказал, что ты на даче будешь мешать?

— Да ладно тебе, — смутился Козлик. — Вот вам еще на трамвай.

Подъехала электричка, открылись автоматические двери, и мы с Дубаревым вошли.

— Ну, пока, — сказали мы Козлику. — Ты давай отдыхай тут.

— Вы отцу скажите, — попросил Козлик. — Ну, в общем, про все такое… А про сандалии я сам.

Когда возвращаешься в Ленинград и выходишь на привокзальную площадь, так и хочется спросить: «Ну, как вы жили тут без меня?»

Вот и сейчас. Мне показалось, что я давно уже не был в городе и все тут стало по-новому и что-то произошло.

Я внимательно смотрел на улицы из окошка трамвая. Но ничего, конечно, за такое короткое время не случилось. Только Козлика не было теперь с нами.

Едва мы приблизились к нашему дому, Дубарев сказал:

— Ну, я пошел. Дел теперь — уйма. Отец, наверное, вернулся с работы.

— Ты иди, иди, — сказал я. — Тебе надо собираться. Не забудь только на прощанье зайти ко мне.

Дубарев побежал к своей парадной, а я один вошел в наш двор.

Там было уже все по-вечернему. Играла радиола в одном открытом окне. Асфальт был чисто выметен. По нему прогуливались голуби. В скверике на скамейке сидел Файзула. Возле него стояла пиала и фарфоровый чайник. В нем Файзула по многу раз в день заваривал зеленый чай.

Файзула протянул мне руку. Он делает это так: правую руку подает, а левой поддерживает. Это по-узбекски, Файзула ведь узбек.

— Где же вы ходили? — спросил он. — А я ведь вас жду, жду…