Он еще немного подождал, потом вытащил винтовку из чехла, закрепленного у седла, и начал спускаться напрямую по каменистому склону горы. Он двигался быстро и бесшумно, как апач. Ни один камешек не скатился у него из-под ноги. На полпути он заметил рысь, которая не слышала его приближения — она заворчала, потом спряталась к себе в пещеру. Гэвин усмехнулся и пошел дальше. Он добрался до дна долины за двадцать минут, последнюю сотню ярдов прыгая от камня к камню. Когда он остановился, положив руку на последний камень, и спрятался за ним, небо на западе уже начало темнеть, и у него над головой жалобно закричал козодой, как будто скорбно отпевал ушедший день.

Пятью минутами позже Джек Инглиш выехал из-за дальнего изгиба обрыва на своем крупном гнедом. Он ехал быстрой рысью, время от времени останавливался и долгим взглядом обшаривал затененные холмы. Гэвин вышел из-за камня в последний момент. Он широко расставил руки перед Джеком — руки без оружия. Он ничего не сказал, просто дождался, пока Джек повернется и увидит его. Ему было любопытно посмотреть на выражение глаз этого человека.

Голова Инглиша резко дернулась назад, как будто ее потянула петля аркана. Плечи сгорбились, он весь съежился. Казалось, он даже вжался в седло.

— Гэвин… что вы тут делаете? — выпалил он.

— Тебя жду, — отвечал Гэвин.

У Инглиша перехватило дыхание, он облизал губы — язык мелькнул быстро, как у змеи.

— Ты убил мою самую лучшую лошадь, — тихо сказал Гэвин.

Инглиш воздел руки жестом, в котором сочетались возражение и мольба. У него задергалась челюсть, но он был не в состоянии промолвить хоть слово.

Гэвин начал смеяться. Он хохотал — медленно и негромко, а потом смех перерос в неистовый хохот, эхом разнесшийся среди холмов, и Джек Инглиш начал смеяться тоже, удивленным, почти счастливым смехом. И тут Гэвин внезапно замолк, и его лицо приобрело мрачноватое, но довольное выражение. Он вытащил револьвер из кобуры.

— Такой человек, как ты, не достоин жить в моей долине.

Через четыре часа он пересек реку верхом на крупном гнедом коне, с телом Инглиша, переброшенным через круп у него за спиной. Здесь уже стояли несколько маленьких домиков вдоль того, что с натяжкой можно было назвать главной улицей, — она тянулась от кладбища. Еще здесь был барак, служивший универсальным магазином. Владельцем его был Гэвин, а человек, который торговал в магазине, Сайлас Петтигрю, работал у него по найму.

Он сбросил тело Инглиша на берегу возле кладбища и подумал, что так будет намного легче тем, кто займется похоронами и могилой. А потом въехал в город и рассказал людям, что случилось.

— Лошадь я оставлю себе, — добавил он, — взамен моей кобылы.

На следующее утро поселенцы похоронили Инглиша рядом с его бывшим хозяином, Эли Бейкером. Никто не усомнился в рассказе Гэвина. Каждый слышал, как Джек Инглиш клялся, что убьет Гэвина при первой возможности. Это была земля, где человек сам создает свои собственные законы. И получает то, чего заслуживает.

Через несколько дней высокая рыжеволосая женщина подошла к хижине Гэвина и вызвала его наружу. Что-то в ее голосе заставило его выйти осторожно, с винтовкой в руке. Но женщина не была вооружена, и лицо у нее было спокойное.

— Я хочу забрать лошадь моего мужа. Одно дело — убить человека в порядке самозащити, другое — украсть его лошадь.

Гэвин задумался. Он начал сворачивать сигарету, а она стояла молча в ожидании, высокая, приятной наружности женщина, еще молодая.

— Вам нужна эта лошадь, чтобы пахать? — спросил он.

— Да.

— Как вы собираетесь сделать это? Вы умеете пахать? Или ваш мальчик уже достаточно большой?

— Моему мальчику семь лет. Я буду сама пахать.

— Для женщины это тяжелая работа.

Она молча смотрела на него.

— Ладно, — сказал он наконец. — У меня есть другая лошадь. Можете забрать этого гнедого.

Он привел коня, она приняла повод с вежливым кивком и пошла по пыльной дороге к дальнему концу городка, где стоял ее фургон. Инглиш был человек ленивый, все откладывал со дня на день, он даже еще не взялся за строительство дома. Гэвин смотрел ей вслед, изучая ее походку и пытаясь представить себе ее тело под длинным черным платьем. Он убил ее мужа. Но в ее глазах не было настоящей ненависти. Он подумал, что увидел в них что-то, вовсе не похожее на ненависть. Интересно, что же она за женщина такая, если не испытывает ненависти к человеку, который убил ее мужа. Женщина, которая кое-что стоит, подумал он, с чем-то необычным в душе. Он ощутил возбуждение.

Он выждал месяц, а потом встретил ее в городке, уже без черного траурного платья. Она покупала соль в магазине Петтигрю. Он приподнял шляпу. Она ему не улыбнулась, но кивнула и опустила глаза. Глаза были темнокарие, подернутые влагой. Когда она прошла мимо него, выходя из магазина, он уловил легкий мускусный запах духов.

— Как по-твоему, сколько лет этой женщине? — спросил он у Петтигрю.

Петтигрю задумчиво покрутил ус.

— Вдове Инглиша? Лет двадцать семь — двадцать восемь, я бы сказал.