– Зовите меня капитаном. Да, а вот то, что вам надо!

С этими словами он швырнул на порог три или четыре золотые монеты.

– Как деньги закончатся, скажите мне, я оплачу стоянку, – проговорил он грозно и так взглянул на отца, что тому стало не по себе.

Несмотря на дрянную одежду и грубую речь, этот странный человек не походил на простого матроса, а скорее имел вид штурмана или шкипера, привыкшего, чтобы его слушали и боялись. Человек, который привёз сундук, рассказал нам, что гость накануне прибыл в гостиницу «Король Георг» и довольно долго расспрашивал о том, где можно остановиться, и, услышав хорошие отзывы о нашей таверне и то, что она стоит вдали от всякого жилья, предпочёл её другим. Это было всё, что мы узнали о нашем постояльце.

Он был очень молчалив. Целый день бродил по берегу залива или поднимался на утёсы с медной подзорной трубой в руках, а все вечера напролёт просиживал в углу общей комнаты, возле огня, и пил ром с водой. Обыкновенно он не принимал участия в общем разговоре, только бросал иногда свирепые взгляды да высвистывал носом, точно на фаготе. Скоро все наши посетители перестали обращать на него внимание.

Каждый день, возвращаясь со своей прогулки, он спрашивал, не проходил ли по дороге какой-нибудь моряк. Первое время мы думали, что он жаждет подходящей для себя компании и оттого спрашивает про моряков, но потом увидели, что, напротив того, он избегает их общества. Если какой-нибудь моряк заворачивал в «Адмирал Бенбоу», наш постоялец разглядывал его сначала из-за занавески у двери и только потом входил в комнату. И в присутствии нового посетителя молчал как рыба. Однажды он отвёл меня в сторону и пообещал выдавать по серебряной четырёхпенсовой монетке первого числа каждого месяца, если я буду зорко следить за тем, не покажется ли на берегу «моряк на одной ноге». Я должен был немедленно дать знать о его приближении.

Когда же я являлся к нему после первого числа за своими деньгами, он только сопел носом и мерил меня пристальным взглядом, и я уходил прочь, так и не получив обещанного. Но не проходило и недели, как «капитан» приносил мне мою четырёхпенсовую монетку и повторял приказание глядеть в оба, чтобы не прозевать «одноногого моряка».

Этот таинственный одноногий моряк преследовал меня во сне и наяву. Он представлялся мне в самых ужасающих образах и стал постоянным гостем моих ночных кошмаров. Он гнался за мной на одной ноге с совершенно зверским выражением лица, ловко перепрыгивая через ограды и канавы. В руках он держал кривой зазубренный нож, и я убегал от него, как от хищного зверя, но в конце концов спотыкался и падал. Хорошо, что обычно кошмар заканчивался пробуждением и я убеждался, что нахожусь в своей постели, в гостинице. Увы, такова была плата за ежемесячный четырёхпенсовик.

Но, несмотря на ужас, который внушал мне воображаемый одноногий моряк, самого капитана я боялся гораздо меньше, чем все остальные. Случалось, что он выпивал за вечер больше рома, чем могла выдержать его голова. И тогда принимался распевать скверные и дикие морские песни, не обращая ни на кого внимания. Иногда он требовал, чтобы и другие посетители пили вместе с ним, и заставлял их слушать истории, которые он рассказывал, или петь вместе с ним. Стены дома часто дрожали от потрясающих звуков: «Йо-хо-хо, и бутылка рома!»

Невольные собутыльники присоединялись под страхом смерти к этому дикому пению, и каждый старался перекричать других, чтобы не навлечь на себя его гнев. Во время таких припадков капитан бывал страшен: он колотил рукой по столу, требуя внимания, и мгновенно вскипал, если ему казалось, что слушатели не следят за его рассказом. Никто также не мог уйти домой раньше, чем он начнёт клевать носом и, шатаясь, отправится спать.

Больше всего пугали народ его рассказы. Это всё были страшные истории о повешенных, о морских ураганах, о диких злодеяниях в Испанских владениях. Я помню, больше всего слушателей, да и меня тоже, впечатлила история о хождении по доске, это была очень жестокая казнь, которую использовали пираты. Незакреплённую доску клали на нос корабля, один её конец выдавался в море… Осуждённому завязывали глаза и заставляли двигаться по доске навстречу своей смерти… Я не мог даже представить себе, что вскоре судьба сведёт меня с отъявленными негодяями, среди которых, по словам капитана, он и провёл свою жизнь.

Тот язык, на котором он передавал свои приключения, пугал наших простодушных поселян не меньше, чем те преступления, которые он описывал. Мой отец всегда говорил, что народ вскоре вовсе перестанет посещать нашу таверну и мы разоримся.

Но, по-моему, присутствие старого моряка было для нас выгодно. Правда, наши посетители порядочно трусили и опасались крутого нрава капитана, но этого хватало ненадолго, и вспоминать страшные истории бывало даже приятно. Это вносило разнообразие и оживление в деревенскую жизнь; нашлись даже молодые люди, которые, восхищаясь нашим постояльцем, прозвали его «старым морским волком» и говорили, что именно такие люди и сделают Англию грозой морей.

Моего отца волновало другое: капитан проводил у нас неделю за неделей, а затем и месяц за месяцем, данные им деньги давно уже иссякли, а отец не решался настаивать на получении новых. Если же он набирался храбрости и намекал ему об этом, постоялец начинал так громко свистеть носом, что можно было принять этот звук за рёв, и отец быстренько исчезал из комнаты. Он тяжело переживал своё бессилие, и я уверен, что волнения и ужас, которые он чувствовал в эти минуты, сильно повлияли на его здоровье.

За всё время, что капитан прожил у нас, он не менял своей одежды и только купил несколько пар чулок у разносчика. Когда с его шляпы свалилась пряжка и один из отворотов повис, он оставил его в таком виде, хотя это было очень неудобно, особенно когда дул сильный ветер. Я живо помню его сюртук, который он сам чинил наверху, в своей комнате, и который, наконец, превратился в сплошной ряд заплат. Он никогда не писал и не получал писем, а разговаривал только с посетителями, да и то большей частью после того, как напивался рома. Большой сундук его никогда никто из нас не видел открытым.