— Но у меня нет в N. никаких знакомых!

— В таком разе будьте вдвойне осмотрительны. В пути, уверяю вас, вы можете поддаться самым невероятным соблазнам. Станете, к примеру, глазеть в окно и наверняка попадете в ловушку, приняв за действительность искусный мираж. Ведь в окна, имейте в виду, вмонтированы такие хитроумные устройства, которые способны вызвать у пассажиров разные видения. И не одни только простаки попадаются на удочку. Специальная аппаратура, установленная в кабине машиниста, благодаря шуму, имитирующему стук колес и движение, заставляет верить, что поезд мчится на всех парах. Пассажиры, глядя в окна, не налюбуются прекрасными пейзажами, а меж тем поезд стоит на месте не одну неделю и не две.

— Ну а какой смысл?

— Компания делает это во благо пассажиров; прежде всего она всячески старается остудить неизбежную путевую лихорадку, а кроме того — смягчить дискомфортное ощущение при перемене мест. Руководство уповает на то, что настанет день, когда пассажиры полностью доверятся воле случая и покровительству всемогущей Компании, и вот тогда им будет безразлично, куда они едут и откуда.

— А вы сами часто ездите на поезде?

— Я, сеньор, всего лишь стрелочник. И, по правде, уже на пенсии. Прихожу сюда так, вспомнить старые времена. Сам я ни разу никуда не ездил, да и, поверьте, нет на то никакого желания. Но от пассажиров наслышался всякого. Мне известно, что из-за историй с поездами возникло немало таких же городков, как Ф., о котором я уже говорил. Иной раз поездная бригада получает вдруг какие-то загадочные указания. Проводники просят пассажиров выйти из вагонов якобы для того, чтобы полюбоваться красотами того или иного места. И начинают торопливо восхвалять знаменитые гроты, водопады и руины. «У вас целых пятнадцать минут на осмотр такого-то грота», — любезно объявляет проводник. Но едва пассажиры отойдут на некоторое расстояние, поезда как не было — ушел на всех скоростях.

— А пассажиры?

— Ну, бродят поначалу с места на место совершенно потерянные, а потом сбиваются вместе и оседают колонией. Эти непредусмотренные остановки, как правило, делаются продуманно, в местах, далеких от всякой цивилизации, но там, где есть природные богатства. Причем из вагонов выводят определенную публику — молодежь, и чтобы было побольше женщин. Разве вам не захочется провести свои последние денечки в каком-нибудь живописном месте да еще в обществе прелестной девицы?

Улыбчивый старичок подмигнул пассажиру и уставился на него лукавым и добродушным взглядом. В этот миг откуда-то донесся далекий гудок. Стрелочник подскочил, засуетился и стал забавно и беспорядочно размахивать красным фонариком.

— Неужели поезд? — спросил Нездешний.

Старичок пустился по шпалам, заплетаясь ногами.

Отбежав довольно далеко, он обернулся и крикнул:

— Вам повезло! Завтра вы попадете на свою замечательную станцию. Как она называется, запамятовал?

— Да хоть как! — бросил в ответ пассажир.

В эту минуту старичок растворился в предутреннем свете. Но красный огонек еще долго и отважно бежал-подпрыгивал по рельсам прямо навстречу поезду.

А откуда-то из глубины уже рокотал состав, извещая о своем неизбежном пришествии.

УЧЕНИК

Черного бархата, отороченная горностаем и опоясанная толстой тесьмой с серебряной навитью и аграфом из черного же дерева, шляпа Андреа Салаино была самой красивой из всех, которые мне когда-либо приходилось видеть. Маэстро купил ее у какого-то венецианского купца, и она воистину достойна княжеского звания. Не желая огорчать меня, он купил и мне на Старом Рынке вот этот берет из серого фетра. Потом он предложил нам с Салаино запечатлеть друг друга в обновках.

Преодолев досаду, я нарисовал голову Салаино, как не рисовал никогда и никого. Я изобразил Андреа в его замечательной шляпе на фоне флорентийских улочек с воздетой рукой — в позе гения, с юности уверенного в своем призвании. Салаино же, изобразив меня в этом смехотворном берете, подчеркнул мой наивный деревенский облик. Наши работы привели маэстро в веселое расположение духа, и он тоже решил попробовать руку. При этом он заметил: «Салаино не попался на крючок, потому что он умеет смеяться». «А ты, — добавил он, обращаясь ко мне, — ты все еще веришь в красоту. Это тебе дорого обойдется. Не могу сказать, чтобы в твоем рисунке чего-то не хватало — наоборот, есть много лишнего. Принесите мне картон. Я покажу вам, как разрушить красоту».

Взяв уголь, он набросал абрис какого-то прекрасного существа — то ли ангела, то ли земной красавицы. А потом сказал: «Видите, вот так рождается красота. Вот эти две тени обозначают глаза; эти едва заметные штрихи — губы. Контура нет, а лицо есть. Это и есть красота».

Тут он подмигнул нами добавил: «А сейчас мы с ней покончим». И в несколько мгновений, штрих за штрихом, ловко играя светом и тенью, он по памяти набросал портрет моей возлюбленной Джойи, который и представил моему изумленному взору. Да, те самые темные глаза, тот же овал лица, та же неуловимая улыбка.

Я еще пребывал в восхищенном созерцании портрета, когда маэстро внезапно бросил карандаш и как-то странно засмеялся. «Вот мы и покончили с красотой, — сказал он. — Осталась лишь эта пошлая карикатура». Ничего не понимая, я все так же восхищенно созерцал прекрасное в своей открытости лицо Джойи. Внезапно маэстро схватил рисунок и, разорвав его надвое, швырнул клочки в пылающий камин. Я остолбенел. И тогда он сделал то, чего я никогда не смогу ни забыть, ни простить. Обычно молчаливый, он захохотал отвратительным безудержным смехом. «Ну давай же, спасай из огня свою даму сердца!» И, схватив мою правую руку, он сунул ее в тлеющие остатки картона. На моих глазах сияющая улыбка Джойи обратилась в пепел.