– Еще раз сожалею, но как раз опыта и знаний этому молодому человеку очень не достает. Как, впрочем, рассудительности и обязательного для любого джентльмена условия всегда платить. Так что место у него незавидное, секретарское, в какой-то глуши. Вряд ли он сумеет сделать там карьеру... Тут ещё новая напасть - отец его, как оказалось, испытывает серьезные финансовые затруднения. Так что нашему удальцу предстоит своими руками пробиваться в жизни.

– Надеюсь, этот опыт ему пригодится в последующем, - сказал я.

– Сомневаюсь, - коротко ответил лорд-казначей и на некоторое время задумался. Потом неожиданно резко спросил.
– Послушайте, граф, вы что, в самом деле уверены, что путем внушений, просвещения, мятежей, чудес, революций наконец можно исправить человеческое сердце? Что все дело в правильном устройстве общества, человеколюбивом воспитании, здоровом образе жизни и верности идеалам?

– Так, по крайней мере, утверждал Христос...

– Нет, любезный граф, он утверждал, что настанет судный день и только там - слышите, только там!
– каждому будет воздано по заслугам.

– Это всего лишь одно из толкований, приписываемых сыну Божьему. Помнится, в Галилее он признался мне, что более всего он боится, что его поймут превратно...

– В Галилее?
– перебил меня лорд-казначей.

– Ну да, неподалеку от Капернаума, на дороге, ведущей к Генисаретскому озеру. Я так ясно различал его во сне. Он обмолвился, что судный день придет тогда, когда Джон, повстречав Ахмеда, поделится с ним хлебом. Они поедят вместе и разойдутся, и никогда больше не встретятся. Домом им будет вся земля, братьями все люди. И ранее этого срока никакого судного дня не будет.

Лорд-казначей сдернул салфетку, повязанную у горла и бросил её на стол.

– Вот что, граф, я обещаю, что с отъездом из Англии у вас хлопот не будет, но Бога ради прошу поспешить. Бога ради!

Глава 4

Утром, в седьмом часу я разбудил Жака и приказал ему закладывать экипаж.

– Ф такую рань?
– он зевнул.
– Хорошенькое время ваша светлость выбрала для визитов?

– У меня нет ни одной свободной минутки. Придется потревожить друзей... Послушай, как только доставишь меня на место, немедленно возвращайся сюда, на улицу Сен-Северин, запри наш экипаж, лошадей в стойло, более в Париже мы ими пользоваться не будем. Наймешь карету поскромнее, чтобы не бросался в глаза - у тебя же есть знакомые среди местных извозчиков. Только смотри, чтобы снаружи была чистая, а внутри не было зловония. Сам сядешь на к(злы и явишься за мной к "Прокопу"*, что возле Французского театра. Я сяду в уголке у входа. Ко мне не подходи, покажись издали. Я последую за тобой и сяду в экипаж.

– Бог мой, опять конспирация, опять какие-то жуткие тайны! Фсе-то вы хлопочете, суетитесь, а толку!

– Ты что, забыл Ньюгейт? Теперь хочешь попробовать, чем угощают в Бастилии? Господин Морепа* поклялся, что как только я появлюсь в Париже "вытрясти из этого проходимца - то есть, меня - все, что ему - то есть, мне - известно о заговоре против королевской власти". Ну, со мной они обойдутся деликатно, а вот тебе кожу раскаленными шомполами смажут!

– Это точно, это как пить тать. Вы фсех убеждаете, предупреждаете, письма пишете, а стратать мне.

Жак неожиданно замер. Застыл в сидячем положении с левым сапогом в руке. Это был крупный, чуть обрюзгший мужчина. Лысеющая голова, низко опущенные уши и невеселые, чуть на выкате глаза придавали ему сходство с деревянной скульптурой, изготовленной безвестным деревенским резчиком. Такие изображения часто встречаются в мелких сельских церквушках. Силой мой верный слуга отличался немереной, ноги ставил разлаписто, носки слегка внутрь. Любил ни с того, ни с сего задумываться, при этом останавливался на полдороге, обрывал разговор на полуслове. Вот и сейчас он несколько минут молчал, потом неожиданно спросил.

– Послушайте, фаша светлость, вы что, в самом теле верите, что в Париже со дня на день случится мятеж?

– Революция, мой друг. Не мятеж, а революция.

Жак поежился.

– Тогта плохо наше дело. Угофорами здесь не поможешь.

– Как же не поможешь, если в руках короля пушки, ружья, солдаты... Когда у тебя под рукой подобные игрушки, очень просто убедить других прислушаться к голосу разума.

– Э-э, - махнул сапогом Жак.
– Когда нарот свихнется - или прозреет, что, в общем-то, отно и то же - его никакие пушки не остановят. Кто из орутий будет стрелять? Такие, как я, Жаны, Жеромы, Франсуа. Вон госпотин Массен(, с которым мы частенько сиживали в кофейне. Ну, я рассказывал! Который за четырнатцать лет в королефской армии дослужился до сержанта, а теперь вышел в отстафку?

– А-а, помню, помню, приметная личность, - кивнул граф. Историческая. Кстати, это я обратил твое внимание на этого господина.

– Кто же спорит. Возьмем, например, этого госпотина Массена. Он храбрый и толковый солтат, ему бы батальоном комантовать, а его дальше сержантов не пустили. Не творянского, говорят, происхожтения. А ну-ка, голубчик, поттвертите, что у вас пять колен голубой крофи. Ну, и какая пушка его остановит, если он волю почует. Если ему скажут - гражтанин Массена, фот вам батальон, дайте жару этим лилейным молотцам во фраках с потрезанными фалтами.