По мере нашего продвижения на юг города, улицы все сужались, дома подступали все ближе к обочинам и вид у них был все более обшарпанный.

Папа сказал, что здесь недалеко легендарный квартал Чалэ-мейдан с гахве-ханэ (кофейня – от «гахве» – кофе, «ханэ» – дом – перс.), описанная писателем Мортезой Каземи в его знаменитом романе «Страшный Тегеран» (см. сноску-1 внизу).

– А почему Тегеран страшный? – удивилась я.

Мне город всегда казался приветливым, даже в самых неприглядных его кварталах, потому что горожане везде вели себя доброжелательно.

– Это метафора, – пояснил папа. – Каземи имел в виду не то, что сам город некрасивый, а что бывают страшные времена и страшные люди. Он их описал, поэтому так и назвал роман. А знаешь, что такое «чалэ»? Это по фарси «яма». Яму в Чалэ-мейдане выкопали по приказу древнего персидского шаха Тахмасба, оттуда брали землю для строительства крепостных стен вокруг Тегерана. Сейчас их уже нет (см. сноску-2 внизу).

– А сейчас работает та гахве-ханэ в яме?

– На юге много старых гахве-ханэ, – улыбнулся папа. – Теперь уж не поймешь, где та самая. Но я тебе могу показать место, где стояли крепостные стены Насреддина (см. сноску-3 внизу).

– Ходжи Насреддина? – оживилась я, вспомнив уморительного персонажа с осликом. Поучительные истории из его жизни папа рассказывал, когда не хотел прямо высказывать свое мнение, чтобы никого не обидеть. Чаще всего опыт упрямого ходжи применялся ко мне в воспитательных целях. И еще в тонком деле убеждения нашей упрямой мамы.

– Нет, это персидский шах Насреддин, он очень любил фотографироваться и при его дворе был русский фотограф. Он вел фотолетопись правления Насреддин-шаха и только своих жен шах фотографировал сам. У него их было 84 (см. сноску-4 внизу).

Я представила, если бы у моего папы было 84 жены, а у меня 84 мамы, и ужаснулась:

– А зачем ему было так много?

– Ну, шаху так положено, это называется гарем, – ответил папа. – Жены жили в отдельной, гаремной, части дворца. А однажды шах Насреддин побывал в Санкт-Петербурге, который сейчас Ленинград, сходил там на балет и решил устроить такой же у себя. Нарядил свой гарем в балетные пачки и заставил их показывать себе представления.

Я вспомнила наши марлевые пачки от тети Раи из прачечной и танец маленьких лебедей. Представить себе в таких нарядах персиянок, которых я редко видела без платков, мне было трудно.

– Его жены не носили чадор?

– Конечно, носили, но только на людях. Но в своей гаремной части они наряжались, как хотели. И исполняли все капризы своего мужа.

Я представила себе, как моя мама по капризу моего папы наряжается в марлевую пачку и показывает балет в компании других его жен – и мне стало смешно.

– Наша мама никогда бы не согласилась!

– Это точно! – вздохнул папа. – Посмотри, вот здесь были крепостные стены, рвы и 12 ворот. Мы стоим на месте Хорассанских.

Папа остановил машину с краю небольшой площади. В воздухе висел зной, чем дальше от гор, тем в Тегеране всегда жарче. На площади шла хаотичная торговля с лотков, сновали взрослые торговцы и босоногие мальчишки. За чинарами виднелся полумесяц мечети.

– Видишь вон ту старую чинару? – папа указал на дерево на другом конце площади.

– А как ты определяешь, старая чинара или нет? – недавно я вычитала в учебнике природоведения, что возраст дерева можно определить только спилив его, по кругам на разрезе ствола.

– А тут все чинары старые, – выкрутился папа. – Видишь возле нее почтовый ящик, желтый такой? Сбегай, пожалуйста, брось в него письмо. А то здесь опасно машину без присмотра оставлять, мальчишки тут же за магнитолой влезут, а ближе не подъехать.

– Конечно! – согласилась я. – Чего тут бежать-то, два шага.

Папа вручил мне чудной иранский конверт, совсем не такой, как у нас, все надписи на фарси, а на марке Хомейни.

Я подбежала к желтому ящику под старой чинарой и замерла в недоумении. Московские почтовые ящики были синими и висели на стенах домов, а этот, желтый, был намного больше и стоял прямо на асфальте. И на месте, где у советских ящиков была прорезь для писем, у этого не было ничего.

– Папа, папа! – завопила я на всю площадь, чтобы не бежать назад. – Куда здесь бросать, не пойму?

Из-за шума на площади папа меня не слышал. Как назло, в этот момент он сосредоточенно копался в бардачке. И даже окно прикрыл, хотя было очень жарко. Наверное, боялся, что шустрые мальчишки могут стащить из «жопо» магнитолу даже при нем.

Тут я сама увидела отверстие для писем по-тегерански. Оно, как и сам почтовый ящик, было намного больше привычного, и располагалось сверху, а не спереди, как у нас.