Мы разговаривали, и тут что-то стало меняться. Мы увидели море изнутри — изнутри и из глубины. Это напомнило нам о тех днях, когда мы стояли у ограды перед железной дорогой и представляли себе те края, куда идут поезда.

Точно так же, так же отчётливо мы увидели море. Мы увидели всё.

Но на этот раз с нами был взрослый, и взрослым этим была фрёкен Йонна.

*

Перед сном она нам пела.

Маме она пообещала, что уложит нас спать в положенное время, и тем не менее мне кажется, мы припозднились. Она не хотела отпускать нас.

Мы чувствовали, что ей нравится быть с нами. Что она не хочет с нами прощаться.

Она спела много песен, песен, которые мы никогда прежде не слышали. Некоторые из них, казалось, родились на дне моря.

Наконец она поднялась и вышла из комнаты.

Я, должно быть, начал уже засыпать. Но тут в комнате вновь стало светло. Симон зажёг свет и сел на кровати.

— Мы можем навестить мою маму, — сказал он. — Она жива. У неё всё хорошо.

Мне это не понравилось. Я посмотрел на Лизу и понял, что ей эта мысль тоже не по душе.

Мария спала, прижав к себе свою куклу.

— Я каждую ночь встречаюсь с ней, — сказал Симон.

Он откинулся назад и закрыл глаза. Мы не сразу решились. Но потом всё же последовали за ним.

Мгновение спустя открылась равнина снов. Я увидел, как моя комната, где спала Мария, исчезла, исчезли стены, я увидел весь Кристиансхаун, церковь Христа Спасителя, каналы, остров Рефхальс, верфь «Бурмайстер и Вейн» и колёсный пароход, где обедали рабочие верфи. Потом всё опять пропало, и вновь открылась равнина, равнина тысячи снов. Симон шёл впереди, он знал дорогу, он обернулся и помахал нам, чтобы мы не отставали.

Мы оказались у дверей квартиры на Вильдерсгаде, где жили они с Марией и их мама.

Куда мы приходили играть. Так бывало, хотя и не очень часто. Моей маме не нравился этот квартал и вообще весь этот район. Ей не нравились задние дворы, пивные и проститутки.

На стенах квартиры были обои под кирпич, сильно ободранные.

Мы вошли в квартиру. Возле кухонного стола стояла мама Симона и Марии, она готовила себе оранжад.

Она заливала его в прозрачные бутылки с откидными крышками и доливала в них прозрачную жидкость с резким запахом.

Став взрослым, я понял, что это был чистый спирт, который она приносила из лаборатории «Карлсберга», — 99,9-процентный спирт, использовавшийся там для стерилизации пробирок и стеклянных пипеток.

Готовые бутылки с янтарной жидкостью она держала в холодильнике. Мне кажется, я ни разу не видел её дома без стакана этой жидкости в руке.

Во рту у неё была сигарета, один глаз прищурен — от дыма.

Симон бросился к ней, и она его обняла.

Она не смотрела на него, свободной левой рукой она сосредоточенно наполняла бутылку.

Её любовь окутывала его, и его лицо постепенно становилось всё светлее и спокойнее.

В последнее время вокруг глаз у него появились какие-то тёмные круги. Наверное, они проявлялись постепенно, на протяжении нескольких месяцев, а мы лишь недавно стали их замечать.

Теперь же они исчезли. Как будто мама их стёрла — плавно, нежно.

Мы забыли про обои под кирпич. Забыли о квартире. Всё исчезло. Мы видели только Симона и его маму.

— Симон! Она тебе снится!

Слова прозвучали тихо. Но тем не менее ужасающе отчётливо.

Это сказала фрёкен Йонна. Она стояла посреди комнаты.

Сначала мы решили, что она оказалась в нашем сне.

Но очертания её фигуры были отчётливей, чем очертания мамы Симона, да и всех предметов в квартире. А взгляд её был таким ясным, каким он не может быть у человека, который спит и видит сон.

Она подошла ближе и встала рядом с Симоном.

— Она тебе снится, — повторила она. — Она не настоящая.

Он закрыл глаза. Как будто не хотел слышать этих слов. Как будто хотел, чтобы фрёкен Йонна ушла. Он прижался к матери.

— Она меня любит, — сказал он. — Я хожу к ней каждую ночь. Я учу этому Марию. Мы каждую ночь можем быть вместе.

Фрёкен Йонна опустилась на колени. Лицо её оказалось прямо напротив лица Симона.

— Она умерла. Она не вернётся.

Он открыл глаза.

— Мы спасли Клауса, — прошептал он. — Мы можем спасти маму.

Вот чего он хотел, я наконец всё понял. Конечно же, именно этого он и хотел.

— Клаус жив, — сказала она. — Человек, который живёт, находится в окружении своих снов. Вы вошли в один из его снов и предупредили его. Но твоя мама умерла. Её нет. Она ушла в другое место. Умершие забирают с собой свои сны.