— Она боится за свою империю, так?

Слово «империя» приводит меня в отличное расположение духа. Я принимаю позу одалиски на подушках, запуская руки в волосы:

— Думаешь, у меня есть причины для беспокойства?

— Никаких.

— Побеждая без опасности, мы торжествуем без славы.

Для Эгона я делаю жалкий перевод этой благородной цитаты на немецкий, а потом на английский. Она говорит о моем смутном беспокойстве больше, чем мне самой того хочется, потому как я впервые говорю о войне в публичном доме.

Девушки только об этом и говорят — новенькая француженка. Они ровно так же, как и я, задумываются о том, станет ли приход конкурентки концом моего безграничного царствования. Несмотря на то, что я прилагаю усилия, чтобы сохранять спокойствие и, скажем так, великолепное равнодушие правительницы, первым делом, спустившись в зал, я смотрю на небольшую записку, прикрепленную степлером к списку девушек. По описанию, новенькая — это высокая сладострастная длинноволосая брюнетка с черными глазами и большими грудями (95D). Само собой разумеется, к Полин выстроилась очередь.

Два дня спустя, приступая к работе, я замечаю незнакомый запах. Будто в горячке я следую за ним вплоть до ванной комнаты, и вот она — Полин. Мы настолько разные, насколько это только возможно: она высокая, статная, при одном взгляде на нее понимаешь, что парижанка. Я приближаюсь к ней, как собака, принюхивающаяся к собрату:

— Полин?

— Жюстина?

Почему так? Едва послышались два французских голоса, как вдруг будто появилась целая территория, наш собственный будуар посреди остального женского пространства. Фундаментом нашей дружбы стал один тот факт, что мы обе француженки. Понимаю, этот аргумент не слишком-то весом в нормальный жизни. Вот только в берлинском борделе это вполне надежный цемент: до такой степени, что я ни разу не задумалась о том, есть ли у нас с Полин что-то общее, помимо этого. Может быть, и нет. Вот такая она, неповторимая сила притяжения родного языка, пускай ты уже вроде привык никогда до конца не понимать людей, разговаривающих вокруг. Однако, не подумайте, в неясности, которая с каждым днем уменьшается, тоже есть свой шарм, пусть это и нелогично. Но когда говорит соотечественник, с какой силой ты вдруг слышишь, с какой силой пробуждается твой мозг — одним скачком!

Из того дня, когда я встретила Полин, я больше ничего не помню — только это, только свое возбужденное состояние. Я не могла выйти из комнаты, не начиная искать ее в общем зале или на кухне. Мы только мельком пересекались, как два порыва ветра, но мне никак не удавалось спокойно усесться за повторное чтение «Жерминаля». Я сопровождала ее в ванную комнату, радостная и вся кипящая от любопытства. У меня не было никаких других оправданий, кроме желания поговорить по-французски. По счастливой случайности я в «Жерминале» как раз подошла к тому моменту, где несчастного коня по кличке Труба спускают в шахту. На глубине другой конь по кличке Боевой, старый конь, чувствует его запах и начинает безумствовать так, что даже ноздри у него подергиваются. Он вдыхает спустившиеся сверху вместе с товарищем запахи полей, ветра, солнца, и неуловимые воспоминания тотчас же вызывают в нем нежность к этому новому темничному работнику, дрожащему от страха. Не успевает Труба копытами дотронуться до почвы, как Боевой уже гладит его своей мордой, будто делясь с ним отвагой бывалого дорожного коня. Бесполезно, но добавлю, что параллель, хоть и красивая, останавливается на этом по той причине, что у Золя нет нежных параграфов, за которые бы рано или поздно не пришлось расплачиваться трагическим поворотом событий: коням была уготована одинаковая роковая участь. Кажется, оба в конце утонут, как крысы. Желание сравнить меня и Полин с двумя клячами, мучающимися в выдуманной шахте, — результат моего театрального темперамента. Метафора ограничивается впечатлением от появления себе подобного, говорящего на том же языке. Собрат вызывает непреодолимую нужду успокоить его, пусть тот и не просит, все заново объяснить ему, чтобы тот почувствовал себя как дома. От Полин исходила новизна, а у меня не получалось смотреть на новеньких и не вспоминать себя в Манеже. Вот еще почему я не могла сопротивляться притяжению Полин. Она сделала все просто: постучала в первую дверь, на которую поиск в гугле указал ей, и не морочила себе голову, подыскивая что-то покруче, пошикарнее, подороже. Она даже не знала, чего ей удалось избежать. Теперь Полин прогуливалась тут, вся счастливая, не осознавая, что отыскала рай на земле совершенно случайно. Ей понравилось в Доме, чего и следовало ожидать. Все было так, как описывалось на сайте. Думаю, что с ее помощью я лечила свои собственные кошмары, воспоминания о приливах тревоги, что накатывали на меня в Манеже, когда я ничего не понимала и никто со мной не разговаривал. Хотя там это, наверное, было к лучшему.

Не всем, как Полин, повезло начать карьеру проститутки в тепличной обстановке. Именно благодаря новеньким старожилы Дома и даже я осознаем, насколько легкая у нас была рука. Ощущения как от неожиданного пробуждения. Вновь прибывшие задают тысячу вопросов, прежде чем налить себе кофе, пока мы лопаем печеньки и смеемся во всю глотку, задрав платья до живота. Помню я одну девушку: она бродила по узким коридорам как неприкаянная с сотовым в руке и с розовой сумочкой цвета фуксии, завязанной на талии. Этот предмет выдает твое происхождение как ничто другое. В случае этой девушки это был бордель сродни Манежу, где никто не стал бы рисковать, оставляя вещи без присмотра. Когда я решила заговорить с ней, она наградила меня взглядом поверх экрана своего сотового, который отчасти выдавал ее дискомфорт и нежелание общаться. Нравилось ли ей здесь? М-м-мда. Недостаточно денег, недостаточно сверхурочных. Мало клиентов. По тому, как она избегает беседы, я понимаю, что ей в новинку рассчитывать на коллег, чтобы вместе скоротать время. Видимо, ее карьера началась в борделе, где девушкам приходится топтаться в баре, подыскивая клиентов. И, может, в этом доме ввиду отсутствия ненужных передвижений у нее затекали ноги.

Я верила в то, что, вопреки ее нежеланию, нам удастся перевоспитать эту девушку. Как-то раз в разгаре смены Надин, у которой было немного свободного времени до следующего клиента, оделась, чтобы сходить за мандаринами к местному продавцу фруктов. Она спросила новенькую, принести ли ей тоже чего-нибудь. В ответ та широко раскрыла глаза и, оторвав взгляд от сотового, прошептала, посматривая в сторону стола домоправительницы:

— А мы имеем право выходить?

Горькое напоминание о Манеже, где не приветствовали прогулки. Надин опешила:

— Как это? Ну конечно, у нас есть право выходить, дорогуша! Мы все здесь свободные и независимые.

Но надо полагать, что эта свобода не смогла компенсировать нехватку сверхурочных, за которые в других местах хорошо платят. В Доме дополнительные услуги — чаще всего вопрос взаимной симпатии. Через несколько дней новенькая пропала, а еще через несколько дней никто уже не помнил ее имени.

Для того чтобы стать друзьями, нужно чуть больше, чем просто общая национальность. Иметь одну профессию тоже абсолютно ничего не гарантирует. Общение — вот на чем строится наша дружба с Полин. Мы говорим на одном языке, и не нужно сокращать или отшлифовывать мысль, чтобы с точностью передать ее суть. Желаемое достигается сразу же, инстинктивно.

В любом случае у нас от этого общения аж замирает дыхание, и мы почти забываем про работу. Наша коалиция «триколор» с шумом захватывает кухню, оставляя на галерке носителей немецкого: те не осмеливаются попросить нас хотя бы перейти на английский. Какое же это особенное удовольствие после долгих месяцев усилий стать иммигрантами, которые и палец о палец не ударят, чтобы влиться в общество! Девушки слушают нашу пустую болтовню, словно музыку, улыбаясь, когда мы ровным тоном говорим нецензурные вещи, — ну а почему бы и нет, никто ведь ничего не понимает! Порой они с неловким любопытством повторяют некоторые из слов, счастливые оттого, что пробубнили что-то по-французски. А нас не урезонить: мы голосим, хохочем, кричим в нашем собственном накуренном Cafe Procope, дуем кофе литрами и философствуем о прошлых и будущих клиентах. Мы с Полин смакуем наши умозаключения, поправляем друг друга в выводах, радуемся деталям, настолько естественным во французском языке. Мы должны заново построить и упорядочить целую вселенную, и нас пьянит эта работа, достойная титана. Да так, что каждый новый клиент заставляет нас вздыхать, как оболтусов, уставших от ничегонеделания. Когда Инге открывает дверь, объявляя о приходе нового клиента без предварительной записи, я иду знакомиться с ним, а сама молюсь про себя, чтобы ни одна из нас не была выбрана. Я вяло жму клиенту руку и щебечу свое имя, потому что мы заняты, господи, разве это не ясно? Каким отвратительным невеждой нужно быть, чтобы прервать коллоквиум по сравнительной семантике, на котором разбирают случаи употребления слова «член» и его бедных эквивалентов в немецком языке? Кто, если не мы, две мыслительницы из публичного дома, расскажет о поэзии французского языка, который видит разницу между «шишкой» и «хреном», между «влагалищем» и «киской»? Для обозначения тех же понятий сосед по другую сторону Рейна неизбежно будет мучаться с повторяющимися «Schwanz» для пениса и «Muschi» для вагины. Уж вряд ли нам поможет этот самый немецкий сосед, который только что выбрал Полин и ждет в зале, усевшись своими добротными толстыми ягодицами в кресло. Он весь светится в предвкушении того, что залезет на парижанку. Проклятый немец. Неужели этой войне так и не суждено кончиться?