Да, ну а те, кто не женат? Заставляет ли тебя бордель разлениться, когда находишь там себе девушку по вкусу? Возьмем в пример Теодора. После полугода встреч с ним его посредственная внешность больше не вызывает у меня ни малейшего неудовольствия. Напротив, огромное количество других параметров сделали его симпатичным мне, даже более — достойным любви. Теодору должно быть — сколько же? — не больше тридцати пяти лет. Он биолог. Профессия эта для одиночек и звучит совсем не привлекательно. Теодор ничто так не любит, как странствовать в одиночестве по разным уголкам Германии, из которых он привозит черенки таинственных растений. Я уже запомнила имена друзей Теодора, но не знаю ни одной самки в его окружении. То есть не было бы большой ошибкой воспринять меня как что-то наиболее близкое к подружке в контексте его одинокого существования. Теодор — блистательный большой мальчик, полный запасов энергии.

Нежный, смешной, терпеливый, и те долгие месяцы, что я знаю его, открыли мне, что он далеко не плох и не эгоистичен в постели, Теодор — один из тех клиентов, считающих своим долгом довести меня до оргазма. Скажем, что в общем и целом в этом мужчине есть все, чтобы осчастливить честную женщину. И факт в том, что порой я спрашиваю себя, не ворую ли я в какой-то степени время, проводимое с Теодором, у какой-нибудь настолько же нежной и одинокой женщины, как и он сам. Ведь она бы не взяла с него за поцелуй ни копейки. Я ломаю себе голову, не держу ли я его в плену ошибочного мнения, согласно которому нет для него любви, возможной без предварительной платы.

С Теодором, как и с другими, мне с каждым днем все труднее и труднее определить, какое же место я занимаю в их жизни. Деньги, что должны были защищать нас друг от друга, представляют собой лишь последний лживый барьер, сохраняющийся между нами в надежде, что мы не сможем полюбить друг друга. И когда пропадает эта иллюзия, правда являет свое лицо — как никогда настоящее, как никогда ранящее. Речь никогда не идет просто о мужчине и женщине, коим никакое золото мира не мешает проникать друг в друга во всех смыслах этого слова (и самый буквальный — не тот, о котором вы подумали, далеко не тот). На работе, после того как задача с сексом решена, наступает мой самый любимый момент: они начинают говорить, смеяться, поглаживать мне бока. Они комментируют мою музыку, рассказывают мне о том, как прошла их неделя. Их удачи. Их печали. Ничтожные детали, составляющие их личность в этой жизни, частью которой я являюсь и не являюсь одновременно.

На дворе декабрь, я и Лоренц только что закончили заниматься любовью, и теперь я ворчу по поводу рождественских праздников. Они неумолимо приближаются, а с ними вместе, сверкая и блестя, — вся моя семья и дьявольские родственные обязанности по случаю рождения младенца Иисуса: подарки, ужин, сочельник… Я пытаюсь втянуть Лоренца в разговор, и желательно, чтобы он был на моей стороне, но мужчина не перестает улыбаться, скрестив руки за головой, уставившись на красную лампочку над нами.

— Я думаю, что это Рождество будет хорошим, — бросает он мне под конец.

— Ах так? С чего же?

— Моя девушка беременна, — отвечает Лоренц, и его щеки вмиг розовеют.

Он становится похож на жену, объявляющую мужу о своей беременности. И, словно я была этим самым мужем, я чувствую, как моя грудь наполняется эйфорией:

— Неправда!

— Правда! Это близнецы!

Лоренц так прям и сияет. Мы оба на седьмом небе от счастья: он и я. Говорим о его девушке, для которой это первая беременность. У него самого уже есть два взрослых сына, и от осознания того, что скоро родятся две крохи, он молодеет лет на двадцать.

Вначале я все же немного ошеломлена где-то глубоко внутри тем, что порыв желания, то есть радости, направляет будущего отца не между ног своей беременной жены, а в пустой и настолько равнодушный, насколько это только возможно, живот другой женщины. То, что эта женщина — проститутка, не имеет ни малейшего значения.

В Париже несколько десятков месяцев тому назад у меня были тайные и, поверьте мне, доставлявшие незначительное удовлетворение отношения с женатым мужчиной. Этот мужчина, уточняю, не фигурирует ни в одной из моих предыдущих книг, в общем — один из многих. Этот сорокашестилетний мужчина женат с двадцати лет, и в этом возрасте у него родился первый сын. Однажды вечером мы встречаемся по-быстрому (это было нашим любимым вариантом). Я спрашиваю у него точную дату рождения его ребенка, а он вместо этого рассказывает мне одну историю: той ночью молодой отец выходит из клиники в состоянии транса, его всего трясет оттого, что он только что держал в руках маленький красный рыдающий сверток — своего сына. Возможно ли это? У него-то? Сын? Нет в этом мире более мощного чувства радости и тревоги, не существует более заразной эйфории. Даже экстази не идет ни в какое сравнение, а он-то щедро его опробовал. Ничто не заставит вас так влюбиться во все: в Париж, в мир, даже в Бога, который вдруг странным образом кажется существующим. Мужчина покупает вино и садится на свой мотоцикл, едет через весь город, и рот его расплывается в широкой улыбке. И куда, вы думаете, он едет?

Направляется он в квартиру девушки, с которой трахался в дополнение к своей благоверной и чье имя помнит только потому, что именно она была с ним в тот вечер, когда он стал отцом. Он с бутылками под мышкой поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Берет девушку со спокойствием и мужественностью императора. В это время его жена с синими кругами под глазами и надувной подушкой под ягодицами ощущает биение своего сердца в месте разреза эпизиотомии. Вот что приходит мне на ум, и ему тоже, потому как он тихо посмеивается:

— Странно, да? Я задавался вопросом, не тварь ли я. Мне часто случалось вести себя как мерзавец, я не пытаюсь обелить себя. Но мне тяжело объяснить, что я чувствовал в тот вечер. Во мне было столько любви, так много ее. Мне казалось, что я лопну. И мне нужно было поделиться ею с кем-то. Виктория была в клинике, она устала…

— А твои друзья?

Мой тон более суров, чем я сама, потому что нечто первобытное во мне понимает парадокс этого мужчины, во всяком случае хочет его понять. Есть в этом что-то несомненно человечное, может, даже трогательное.